Сад и огород выставка даров


Добавлено: 30.05.2018, 23:20 / Просмотров: 83532
Закрыть ... [X]



В южной Италии, в той части ее, которая у древних называлась Великой Грецией, еще задолго до основания Рима существовали колонии финикийские, египетские и греческие. Народы эти принесли с собой свою религию и нравы, а наряду с этим и священную проституцию, в основе которой лежал восточный культ Венеры.

На севере Великой Греции находилась Этрурия, население которой, но словам историков, происходило от Пелазгов; впрочем, по новейшим археологическим исследованиям, родиной их огород следует считать Лидию. А между тем культ Фаллуса и Бахуса был принесен в Италию, по словам Гераклита, жрецами Кибеллы, корибантами. Эти корибанты, или, как их иначе называли, кабиры, пришли из Фригии, где их обвинили в двойном братоубийстве; уходя, они похитили священную корзину (сосуд), в которой хранился фаллус бога Бахуса и привезли ее с собой в Этрурию. Изгнанные из своей родины, они решили обосноваться в стране Этрусков; здесь они стали проповедывать свое учение, убеждая народ поклоняться Фаллусу и священному сосуду. Вскоре от Этрусков это новое религиозное учение со всеми церемониями и обычаями перешло к Римлянам. Возникновение этого культа в Риме, по-видимому, не очень древнего происхождения, — так как в эпоху царей культ Венеры еще не был известен; по-видимому, неизвестен был также культ Бахуса и Приапа. Что касается культа Приапа, в частности, то нужно полагать, что в течение некоторого периода времени он существовал в одной только Этрурии. Уже у Атенея мы находим указание на безнравственный образ жизни Этрусков, на проституирование дочерей, бывшее в ходу среди некоторых народов Лациума, как-то: у мессалийцев, самнитов и лакрийцев, но он ничего не говорит относительно Римлян.

На этрусских и итало-греческих кладбищах, действительно, найден целый ряд раскрашенных сосудов, на которых изображены различные сцены культа проституции, как мы об этом подробнее говорим ниже, в главе о вещественных памятниках но истории проституции. На всех этих памятниках имеются изображения даров, которые приносились девушками в храмах Вавилона и Тира, Бубастис и Наукрата, в Коринфе и Афинах. Посвященная девушка садится в храме подле статуи богини; чужеземец за известную цену приобретает право на обладание ею, она кладет полученные деньги к подножию алтаря. Этот постыдный торг, таким образом, обогащал храм или, вернее, жреца, который является, конечно, наиболее заинтересованным лицом в этой сделке. Такая форма культа проституции, очевидно, была излюбленной в финикийских и греческих колониях Италии, так как она повторяется почти без всяких вариантов на всех погребальных сосудах…

«Рисунки на этрусских сосудах указывают на ту же утонченную испорченность, которая нашла себе широкое распространение среди коренного населения и сделала из него слепых рабов чувственности и грубых страстей. Скотоложство и педерастия представляли собой довольно обыденное явление, и против всех этих отвратительных пороков, усвоенных всеми возрастами и всеми слоями населения, не было других средств борьбы, кроме церемоний искупления и очищения, — которые только отчасти уменьшали их широкое распространение. Как у всех древних народов, общение полов было данью природе, и женщина, подчинявшаяся животным инстинктам мужчины, являлась обыкновенно терпеливой жертвой его похоти: она принадлежала сильному. Физическая природа диких предков Римлян, впрочем, отлично гармонирует с беззастенчивой чувственностью их: половые органы их похожи были на бычачьи, сами они походили на козлов, а в области кончика у них был клочек рыжеватых волос, небольшой мясистый и волосатый придаток, рудимент существовавшего некогда настоящего хвоста. Трудно сказать, в какую именно эпоху совершенно исчез этот странный признак животного темперамента, но он сохранился в аллегорической иконологии, в качестве отличительной черты сатиров и фавнов[61].

Далее мы видим тот же культ проституции в Сицилии. Здесь, в храме Венеры Эрицейской, собраны были рабыни, которые, как раньше в Коринфе и в Азии, проституировали отчасти в целях обогащения храмов, отчасти же с целью выкупа собственной свободы. Культ Венеры Эрицейской процветал, но в царствование Тиверия храм этот был запущен и разорен. Тогда по приказанию императора он был реставрирован, и девушки-рабыни исполняли обязанности жриц Венеры.

В Этрурии процветал еще один культ, аналогичный с культом Лингама индийского и Фаллуса азиатского. Цели их были идентичны, — лишали невинности девушек до замужества, — и потому он также относится к священной проституции. Это этрусское божество, которое мы знаем не только по изображениям его на древних исторических памятниках, но и по сочинениям Арноба и святого Августина, называлось Мутун и Мутуна, так как было божеством и мужского и женского рода. Храмы этого божества представляли собой небольшие, расположенные в рощах здания, в которых находилась фигура сидящего бога.

Когда культ священной проституции распространился в Риме и на юге Италии, Приап и Мутун были почитаемы как божества, дающие плодовитость женщине и силу её супругу, отвращающие чары, направленные против благополучия брачного союза и беременности женщин. Все эти приписываемые им добрые качества и послужили основанием для установления особого обычая религиозной проституции; обычай этог состоял в том, что к идолу Приапа приводили молодую новобрачную и усаживали ее на фигуру божества[62].

«Святой Августин говорит, что у римских матрон существовал обычай усаживать молодую новобрачную на чудовищно громадный половой член Приапа, причем обычай этот считался вполне благопристойным и благочестивым.

Sed quid hoc dicam, cum ibi sit et Priapus nimius masculus, super cujus immanissimum et turpissimum fascinum, sedere nova nupta jubeatur, more honestissimo et religiosissimo matronarum[63].

Лактанс в свою очередь говорит, «Должен ли я упомянуть о Мутуне (Mutunus), на половой член которого усаживали по обычаю молодую новобрачную. — этим она как бы приносила ему первому в жертву свою невинность. Et Mulunus in cujus sinu pudendo nubentes proesident; utuillarum puditiam prio deus delibasse videatur»[64].

Все эти обычаи были, очевидно, занесены из Индии и западной Азии, где зародилась впервые священная проституция.

Бездетные женщины прибегали к милосердию этого божества, которое должно было уничтожить чары, препятствующие деторождению; по этому же поводу Арнольд говорит, обращаясь к своим соотечественникам: Не приводите ли и вы так же с величайшей готовностью своих женщин под защиту Мутуна? И, чтобы разрушить несуществующие мнимые чары, разве вы не заставляете их обхватывать ногами ужасный огромный Фаллус этого идола? Etiame Mutunus, cujus immanibus pudendis horrentique fascino, vestras inequitare matronas, et auspicabil ducitis et optatis[65].

В то время как низшие классы исповедывали культ Приапа с жаром и глубоким суеверием, высшее общество смотрело с презрением на это бессмысленное поклонение азиатскому идолу. Первые законодатели поняли всю выгоду этого культа, который в значительной степени способствовал увеличению народонаселения. Но в глубине души они не придавали ему никакого значения; так Гораций в письме к другу говорит, что из смоковницы, срубленной им только что, он сделает скамью или Приапа, ad libitum. На статуях, которые воздвигались в храмах в честь Приапа, он изображался в виде волосатого человека с козлиными ногами и рогами, в руках он держал жезл; обязательной принадлежностью фигуры был огромный половой член, над которым иногда произносились торжественные клятвы.

В эпоху первоначального развития латинской цивилизации римские матроны и молодые девушки оказывали ему особые почести и забывали для него даже Венеру. Они приносили ему многочисленные дары и совершали в честь его жертвоприношения не только в общественных храмах, но и у своих домашних алтарей.

Они питали заметную слабость к этому странному божеству, сохраняя при этом в полной мере свое женское целомудрие. Он являлся для них олицетворением продолжения рода, он был эмблемой плодовитости, как Лингам в Индии и Озирис у египтян. Они украшали его изображение листьями, венчали его гирляндами цветов и плодами. А дочь Августа, как известно, каждое утро надевала на него столько венков, сколько жертв ей приходилось приносить ему ночью. В известные определенные дни замужние женщины зажигали праздничные огни перед статуями и под звуки флейты танцевали у пьедесталов. После заката солнца или утром до восхода его они приходили, целомудренно закутавшись в покрывало, прося бога Лампсака оказать покровительство их любви и изгнать из их чрева постыдное бесплодие. И нагота его их ничуть не смущала.

Культ Приапа, так своеобразно понятый и проведенный в жизнь, все же мог бы сохранить, хотя бы внешним образом, свое религиозное значение; ошибка заключалась в том, что во время церемоний, целомудрие которых было довольно сомнительного свойства, честные женщины и молодые девушки появлялись рядом с женщинами развратного поведения. Эти приапические празднества и следует поэтому рассматривать, как один из элементов будущего растления нравственности римских женщин.

В качестве олицетворения брачной жизни и плодовитости, Приап, изображаемый в виде полового члена, фигурировал, как доминирующее начало, в различных обстоятельствах обыденной жизни. Хлеб, стаканы, все необходимые столовые и туалетные принадлежности, драгоценности, лампы и факелы — на всех этих предметах мы находим его изображение; оно делалось из драгоценных металлов, из рога, слоновой кости, бронзы, глины. Подобно Фаллусу и Лингаму, он служил также амулетом для женщин и детей.

Словом, его можно было найти повсюду (об этом свидетельствуют многочисленные рисунки, найденные в развалинах Помпеи) и, благодаря этой популярности, он даже в огромной степени утрачивает характер непристойности; как мы это видим, например, в Турции и в некоторых алжирских городах, где он известен под именем Carageuss. Крестьяне Пуллии и по сию пору называют его: «Il membro santo».

Мужчины же сохранили традиции жителей Лампсака; они видели в нем божество, охраняющее детородный член, бога, излечивающего заразные и секретные болезни. В поэме «Приапеи» повествуется об одном несчастном, который заболел жестоким поражением полового органа. Боясь подвергнуться операции и стыдясь рассказать о причине своей болезни, он обращается с мольбой к Приапу и исцеляется без помощи врача[66].

Эта поэма поистине является документом для истории венерических болезней.

Теогония древних народов отлично приспособлялась ко всем их собственным страстям. Так у Римлян, как и у греков была своя богиня любви, которая относилась покровительственно к их наслаждениям; женщины просили ее научить их искусству нравиться и увлекать, и за то приносили ей мирты и воскуривали фимиамы.

Существовали в Риме, по примеру Афин, две Венеры: одна Венера добродетельная, которая покровительствовала целомудренной, чистой любви, но насчитывала немного почитателей, другая — Венера куртизанок, которая пользовалась большим успехом. Культ ее, правда, не был особенно заманчивым и не привлекал, поэтому, в ряды ее фанатичек жриц, которые согласились бы проституировать и ее интересах. Некоторые жрецы пытались перенести в Рим священные традиции коринфских храмов, но попытка эта оказывалась почти всегда неудачной, вследствие свойственного им скептицизма.

Известно, что в Риме было очень много храмов, посвященных Венере; упомянем главные из них, Venus-victrix, Venus-genitrix, Venus-erycine, Venus volupia, Venus-salacia, Venus-myrtea, Venus-lubentia и т. д. Но ни в одном из них не культивировалась священная проституция. Куртизанки не продавали себя в храмах во имя интересов богини и жрецов, хотя иногда и отдавались этим последним, чтобы получить покровительство Венеры в любовных делах; дальше же этого дело не шло. Храмы богини служили главным образом местом свиданий для любовников и биржей для коммерческих любовных сделок. Они были переполнены всякого рода приношениями, зеркалами и другими туалетными принадлежностями, лампами и особенно приапами, принесенными по обету. На алтарях приносились в жертву голуби, козы и козлы. Все главнейшие празднества в честь богини происходили весной и состояли из танцев, пиров и оргий вроде тех, какие происходят у нас во время карнавала. Все они происходили ночью, вне пределов храмов; все эти гульбища носили общее название «бдений Венеры». Таким образом, весь апрель посвящался богине любви, которую чествовали юноши и куртизанки, вносившие в эти празднества элемент большей или меньшей разнузданности и непристойности, смотря но воспитанию и привычкам участников этих весенних развлечений. В этой области поистине верно изречение: Nihil novi sub sole.

Мы знаем что представляли из себя аборигены Рима: это была кучка воров, бродяг и женщин такого же, как они, нравственного уровня. До установления института брака первым законодателем, у них не было никаких моральных правил и половые отношения, по словам Тита Ливия, стояли на таком же уровне, как в животном мире. Зато публичных женщин мы встречаем в Риме уже и в доисторическую эпоху. Проституток с берегов Тибра прозывали волчицами, Lupa, подобно тому как в предместье Афин именовали Lukaina несчастных диктериад. Кормилица Ромула, Асса Laurentia, и принадлежала к числу этих волчиц; это была одна из популярных тогда проституток. Ее жилище получило название Lupanar, все же празднества, которые устраивались в честь ее после смерти, назывались Lupercales; сенат отменил их в виду происходивших на них бесчинств.

И несмотря на это, все же можно утверждать, что именно и эпоху первых царей начинается цветущий период древнего Рима: представители власти своей безукоризненной честностью подавали примеры добродетели.

Сабатье говорит, что «в руках цензоров были широкие полномочия для исправления непредвиденных законов злоупотреблений, для переустройства в области общественного и домашнего быта; разнузданность сдерживалась тем уважением, которое питали граждане к честности и моральным началам.

В эту эпоху не было войн в отдаленных территориях, не было ни богатств, ни Азии, учения Эпикура, которое Фабриций находил желательным только для врагов своей родины — словом, ничто еще не оказало растлевающего влияния на Римлян.

Позже роскошь, изнеженность, любовь к деньгам и наслаждениям проникли во все классы общества и развратили его. Пороки, которые начали обнаруживаться в тревожное время ужасов гражданских войн, стали особенно процветать среди спокойной обстановки и утех мира. Участившиеся прелюбодеяния, распутный образ жизни холостяков, необузданный разврат — все это шло рука об руку с победами и военной добычей и распространяло пороки всего мира».

Далее в эту эпоху мы видим другую волчицу, по имени Флора, на которой женится один из богатейших патрициев Рима, Таруций; умирая, она завещает свое огромное состояние Риму.

Приняв золото куртизанки, город в знак благодарности устанавливает празднество в честь ее.

Это были так называемые Florales, которые происходили в цирках под руководством проституток и эдилов[67].

Эти бесстыдные празднества, которые Ювенал называет в своих бессмертных стихах pana[68] et ci cences, появились уже в VI веке от основания Рима. Не есть ли это те же Игры Флоры, которые занесены были от Сабинян в честь Флоры, богини садов? Как бы то ни было, празднества эти носили весьма непристойный характер; у Лактанса они описаны в следующих словах:

«Куртизанки выходили из своих домов целым кортежем, предшествуемые трубачами, одетые в просторные одежды на обнаженном теле, украшенные всеми своими драгоценностями; они собирались в цирке, где их окружал со всех сторон теснившийся народ; тут они сбрасывали с себя одежду и показывались совершенно обнаженными, с готовностью выставляя напоказ все, что угодно было зрителям, и вся эта бесстыдная выставка сопровождалась самыми непристойными телодвижениями. Они бегали, танцевали, боролись, прыгали, точно атлеты или шуты; каждый раз новая сладострастная пара вызывала крики и аплодисменты из уст неистовствующего народа.

«И вдруг на арену при звуках труб бросалась толпа нагих мужчин; тут же, публично, при новых восторженных криках толпы, происходила ужасающая оргия разврата. Однажды Катон, сам суровый Катон, явился в цирк в тот момент, когда эдилы готовились дать сигнал для начала игр; присутствие великого гражданина помещало началу оргии. Куртизанки оставались одетыми, трубы смолкли, народ был в ожидании. Катону дали понять, что он является единственным препятствием для начала игр; он поднялся с места и закрывши полой лицо, удалился из цирка. Народ стал рукоплескать, куртизанки сняли свои одежды, зазвучали трубы и зрелище началось.» Такую же публичную проституцию в честь богини, которая была по-существу только обожествленной проституткой, мы видим в сценах эротического безумия, разыгрывавшихся вокруг статуи Молоха и во время празднеств в честь Изиды, которые Римляне не преминули позаимствовать у Египтян.

Эти празднества, известные под именем Изиак, описаны Апулеем в его «Золотом Осле». Они происходили иногда на улицах и на общественных дорогах, куда стекались со всех концов города посвященные в таинства мужчины и женщины; все они были одеты в прозрачные белые одежды и шли, потрясая металлическими систрами.

Вся эта процессия направлялась к храму богини вслед за жрецами Изиды, которые играли самую гнусную, отвратительную роль в этом культе проституции; они несли в руках фаллус, сделанный из золота, «почитаемое изображение достойной уважения богини», как говорит Апулей. Как только толпа входила внутрь храма, начиналось посвящение в таинства Изиды, т. е. сцены чудовищных чувственных оргий, аналогичных Floralia, о которых мы только что говорили.

Те же жрецы Изиды, нищие и сводники, отвратительные своей безнравственностью, играли первенствующую роль и на других празднествах проституции в честь Вакха, известных под именем вакханалий или диониссиак, так как Бахус считался одним из воплощений Озириса. Для празднования Дионисиак выбирали преимущественно более уединенные места, так как уединение воодушевляло вакханок и звуки голосов разносились явственнее. Evohe! Evohe! — таков был крик почитателей Вакха; этим криком, по преданию, Юпитер некогда зажигал отвагу в душе своего сына Вакха, когда он боролся с препятствиями, воздвигнутыми ревнивой Юноной.

Изваяние бога обыкновенно расписывалось киноварью. Гиерофант, т. е. жрец, обязанный руководить церемонией, изображал создателя, Demiourgos'a. Носители факелов назывались Lampadophores, а их глава, Daduche, изображал солнце.

Главная церемония состояла в шествии, во время которого носили сосуды, наполненные вином и украшенные виноградными лозами. Затем шли молодые женщины с корзинами, наполненными плодами и цветами; это были Cenephors. За ними следовали женщины, играющие на флейтах и цимбалах, затем женщины и мужчины, замаскированные и переодетые сатирами, панами, фавнами, силенами, нимфами, вакханками, все увенчанные фиалками и листьями плюща, с растрепанными головами; одежды их были приспособлены к тому, чтобы оставить обнаженным все, что следовало скрыть; все они распевали phallica, непристойные песни в честь Бахуса.

За этой шумной толпой следовали Phallophores и Ityphalles; первые без всякого стыда выставляли напоказ всей толпе приставные мужские половые органы, укрепленные на бедрах с помощью ремней; вторые носили то же самое, но в гораздо большем размере, укрепленными на конце длинного шеста. Наконец, шествие замыкали четырнадцать жриц, которым архонт, или главный распорядитель по устройству празднеств, поручал всякого рода приготовления.

«Придя в назначенное место, — будь то в тихом лесу или в глубокой долине, окруженной скалами — вся эта масса развратных и фанатически настроенных людей вытаскивала из особого ящика, носившего у латинян название area ineffabilis, изображение Бахуса; оно ставилось на Герм и в жертву ему приносили свинью. За этим следовало обильное угощение фруктами и вином. Мало-помалу, под влиянием обилия винных возлияний, усиливавшихся криков, неумеренных восторгов, общения двух полов, являлось чувственное возбуждение, и безумие охватывало жрецов этого гнусного божества. Каждый из присутствовавших поступал на людях так, как если бы он был один в целом мире, самые позорные акты разврата совершались на глазах нескольких сот зрителей. Нагие женщины бегали взад и вперед, возбуждая мужчин телодвижениям и бесстыдными предложениями. Мужчины в эти моменты не заботились о том, что делали в этих собраниях их жены, сестры и дочери; бесчестье не трогало их, так как оно было взаимным — словом, нет ни одного вида разврата, который не культивировался бы здесь с новой утонченностью.

Когда же ночь, которая своей тьмой покрывала все эти гнусности, спешила удалиться, уступая место ясным лучам Востока, божество снова прятали в arca intefabilis. Мужчины, пресыщенные выпитым вином и возбужденные чувственными наслаждениями, возвращались, пошатываясь, в свои жилища, за ними следовали женщины и дети… все они были расслаблены, обесчещены!»

Все эти гнусности достигали подчас таких чудовищных размеров, что сенат часто запрещал их, но уничтожить окончательно не мог. Императору Диоклетиану принадлежит честь полного их уничтожения.

Но куртизанки играли роль не только в сфере религиозных празднеств; по словам Тита Ливия, у Римлян они выступали и на сцене. Они фигурировали в представлении, изображавшем похищение Сабинянок, и занимались проституцией, как только кончалось представление; некоторые авторы древности не делают даже никакого различия между театрами и публичными домами. Тертулиан говорит даже, что глашатай, провозглашая вслух подробное описание прелестей этих героинь проституции, указывал их местожительство и цену, которой оплачивались их ласки. Их было так много, что, не помещаясь во внутренних залах театра, они занимали места на сцене и на авансцене, чтобы быть больше на виду у зрителей. Помпей после открытия построенного им театра увидел, что театр является приютом для разврата и обратил его в храм, посвященный Венере, надеясь этим религиозным актом отклонить от себя упреки цензоров. (Сабатье). Куртизанки, участвовавшие в пантомимах, показывались на сцене нагими; они проводили пред глазами зрителей последовательно все акты проституции, а позднее, в эпоху Гелиогабала, все это получило вполне реальные формы. Так утверждает Лампсид. Таковы были удовольствия Рима, покорителя мира!

У Тита Ливия мы также находим описание возмутительных бесчинств, которые происходили во время этих ночных религиозных собраний, так называемых вакханалий. Он описывает церемонию посвящения в таинства Бахуса. Этот обычай введен был жрицей Paculla Minia, которая посвятила божеству своих двух сыновей. С тех пор посвящению подлежали юноши на двадцатом году[69].

«Посвящаемого юношу вводили жрецы в подземелье, где он был вполне предоставлен их скотским грубым страстям. Страшные завывания и звуки цимбалов и барабанов заглушали крики, вырывавшиеся иногда у жертвы насилия.

Чересчур обильная пища и масса выпитого за столом вина вызывали другие излишества, совершавшиеся под покровительством ночного мрака. Царило полное смешение возрастов и полов.

Каждый удовлетворял свою страсть, как ему угодно было; о стыдливости не было помину; храм божества осквернялся всякими проявлениями сладострастия, вплоть до самых противоестественных. (Plura vivorum inter sese, quam feminarum esse stupra)». Если иногда вновь посвященные юноши, устыдившись всего этого, оказывали сопротивление развратным жрецам, а иногда, в тех случаях, когда они небрежно выполняли то, что от них требовалось, их приносили в жертву: боясь их нескромности, их лишали жизни. Их крепко привязывали к особым машинам, которые подхватывали их и погружали затем в глубокие ямы. Жрецы же, чтобы объяснить исчезновение юноши, говорили, что виновником похищения был сам разгневанный бог.

Танцы, прыжки, крики мужчин и женщин — все это объяснялось божественным вдохновением, на самом же деле вызывалось обильными винными парами, составляло главный пункт всей церемонии и служило переходом к новым формам разврата. Иногда женщины с растрепанными волосами, держа в руках пылающие факелы, погружали эти последние в воды Тибра, где они тем не менее не гасли. Это мнимое чудо, говорит Тит Ливий, объяснялось тем, что горючее вещество факела состояло из серы и извести. Среди участников этих ночных собраний можно было встретить людей различных классов, вплоть до римлян и римлянок высшего общества, и число их было огромно. Это было уже не общество, не кружок людей, — весь народ принимал участие в ужасающем разврате; на них даже составлялись заговоры против существующего государственного строя. Это последнее обстоятельство заставило консула Постумия заняться более близким ознакомлением с этим обществом, о чем он и заявил сенату. Это соображение и побудило сенат отменить в 624 году эти собрания, чем был нанесен значительный удар культу Бахуса[70].

Отменив на некоторое время Вакханалии, римляне все же сохранили культ «доброй богини». Правда, мужчины больше не допускались во время таинств, но разврат сохранен был в полной мере. В своей шестой сатире Ювенал дает описание, разбор которого дан нами в другом нашем сочинении[71].

«Liberales» принадлежали к разряду тех же празднеств; происходили в марте, в честь Pater liber (псевдоним Бахуса). Phallus играл выдающуюся роль и в празднествах Liberales. У римлян, как нам известно, этот символ мужской силы назывался Мутуном. «Это было непристойное изображение, говорит св. Августин, которому поклонялись не в тайне, а вполне открыто; во время Liberales его торжественно перевозили на колеснице в предместья города».

В Ливиниуме чествование бога Liber'a продолжалось целый месяц, в течение которого, по словам Варрона, люди предавались наслаждениям и разврату. Сладострастные песни, неприличные речи как нельзя лучше соответствовали поступкам. Великолепная колесница, в которой помещался огромный Фаллус, медленно двигалась по направлению к площади. Здесь она останавливалась и одна из римских матрон, mater familias, возлагала венок на это неприличное изображение.

Таковы были празднества и церемонии священной проституции в Италии…

В Риме, как и в Афинах, существовало два обширных класса проституток: проститутки, которые занимались своим ремеслом в домах терпимости, в лупанариях, и свободные куртизанки, число которых было очень велико; в ряды этих последних вступали тайно многие замужние женщины, некоторые с разрешения своих мужей, другие без их разрешения[72].

Правда, бывали моменты, когда римская молодежь хотела под именем arnica поднять самых выдающихся из своих куртизанок на высоту афинских и коринфских гетер. Тем не менее в Риме не было никогда женщин, равных гетерам Греции, которые с красотой соединяли высокую интеллектуальную культуру. Римляне были слишком чувственными в своих страстях и слишком гордились своим политическим могуществом, чтобы сделать куртизанок своими сотрудницами; к тому же эти последние не блистали ни умом, ни образованностью. Их чувственные натуры признавали в женщине только товарища в оргиях, в грубом удовлетворении их животных инстинктов. Они удовлетворялись содержанками и называли их delicatae или pretiosae, если они знались только с богатыми людьми, хорошо одевались и были окружены известной роскошью.

Для простого народа имелась категория публичных женщин низшего ранга, которые назывались prostibulae и подразделялись на putae, alicariae, casoritoe, capae, diabolae, forariae, blitidae, nostuvigilae, prosedae, perigrinae, quadrantariae, vagae, scrota, scrantiae, — в зависимости от того, посещали ли они булочные, кабачки, публичные площади, перекрестки, кладбища или окрестные леса. Далее, среди них различались более или менее молодые италийки и чужеземки, ожидавшие клиентов у себя на дому, приглашавшие их из окон или на углу улицы, назначавшие за себя более или менее высокую цену, искавшие знакомства с свободными гражданами, рабами или вольноотпущенниками. Все эти наименования ценны постольку, поскольку знакомят нас с распространением общественной проституции во всех частях города, при различных условиях; далее мы видим, что никаких ограничительных в этом направлении условий не существовало, кроме регистрации и уплаты по таксе, meretricium…

Впрочем, танцовщицы и флейтистки были выделены в отдельный разряд; они напоминали знаменитых греческих авлетрид. Полиция римская разрешала им заниматься своим ремеслом, не распространяя на них силу licentia sturpi. Почти все они приезжали с Востока, из Греции, Египта или Азии и очень скоро приобретали громкую известность в Риме своей большой опытностью в тайнах сладострастия. Они продавали себя за дорогую цену и увеличивали доходы, получаемые за свое музыкальное искусство, доходами с проституции. Они появлялись только у богатых людей к концу пиров, в разгаре оргий. Среди чужеземок танцовщиц наибольший успех выпадал на долю испанок из Кадикса. Марциал и Ювенал говорят, что они своим искусством умели возбуждать сладострастные желания у всех зрителей.

Среди них были saltalrices, fidicinae, tubicinoe т. е. танцовщицы, затем игравшие на флейте и на лире. Невозможно представить себе, до какой степени бесстыдны были телодвижения, к которым они прибегали, изображая мимикой, под звуки инструментов, различные фазы любви; они напоминали авлетрид Афин и Коринфа с тем только различием, что римские танцовщицы не обладали обаянием знаменитых куртизанок Греции.

Правда, на долго некоторых из них выпала честь быть любимыми великими латинскими поэтами, как, например, Гораций, Овидий, Катулл, Проперций, Тибулл. У стола Цитеры бывал частым гостем Цицерон и некоторые другие выдающиеся граждане, но вообще эти женщины никогда не играли видной роли в общественных делах.

Куртизанки высокого ранга, bonae meretrices, задавали тон, были законодательницами мод, привлекали к себе представителей аристократии, разоряли стариков и предавались разврату с молодыми, парализуя таким образом к физическую и моральную мощь, но этим все их значение и исчерпывается.

Окружавшая их роскошь была так же ослепительна, как и блеск афинских гетер. Во всей своей дерзкой пышности оно развертывалось на священной дороге.

Там по вечерам можно было встретить их в кричащих нарядах, покрытых драгоценностями; они конкурировали друг с другом в кокетливости и, развалившись с сладострастной негой, прогуливались взад и вперед в носилках, несомых целым отрядом сильных негров. Они играли своими веерами с изумительной грацией, или держали в руках металлическое зеркало, которое убеждало их в изяществе их прически и отражало отблеск золотой диадемы на белокурых волосах. Некоторые из них прогуливались верхом, ловко управляя лошадьми или мулами, покрытыми роскошными попонами. Другие ходили пешком, но всегда в сопровождении нескольких рабов, шедших впереди или позади для исполнения их любовных поручений.

Несмотря на их богатство, закон не обязывал их соблюдать таксу, определенную для проституток, а значит, не подчинял их licentia stupri: закон, как везде и всегда, был писан только для бедняков. И в наше время горизонталки высокого полета не зарегистрированы в префектуре полиции.

Римские Bonae meretrices отлично умели передавать свои намерения тем мужчинам, которых они встречали на прогулках. Игрой глаз, почти незаметными движениями рук и пальцев, красноречивой мимикой губ — они умели выразить столько же, если не больше, сколько и длинной речью.

Впрочем, такая любовная пантомима не была исключительной особенностью проституток; конечно, они отличались большим искусством, но на этом языке говорили все любовники, к какому бы классу общества они не принадлежали.

Для проституции простонародной были отведены в Риме особые уголки, которые известны были полиции и санкционированы ее властью и, кроме того, дома терпимости. Каждое из таких учреждений имело и соответствующих обитательниц; зарегистрированные жили в лупанариях, свободные — в гостиницах, в винных лавках, в булочных и у цирюльников. В подобных же домах свиданий устраивали свои любовные встречи замужние женщины и молодые девушки.

Публичные дома расположены были главным образом в таких отдаленных от центра кварталах, как, например, в квартале Субура у моста Делийского вблизи казарм, в Эсквилинском квартале и вокруг большого цирка. Некоторые из них были расположены в центре города недалеко от храма Мира: конечно, это были наиболее аристократические дома, которые содержались лучше других.

Лупанарии народные, которых Тертуллиан называл консисториями общественного разврата, представляли собой целый ряд темных клетушек, наполненных совершенно нагими людьми обоего пола. Налог, положенный за проституцию, взимался предварительно. Каждая такая клетушка имела входную и выходную дверь на две улицы.

Вся меблировка такой келейки ограничивалась тростниковой циновкой или плохой кроватью, pulvinar, грязным, покрытым заплатами покрывалом, cento, затем лампой, наполненной зловонным маслом, которая пропитывала запахом своего дыма одежду, и таким образом можно было легко узнать тех, которые побывали в этих домах разврата.

На стенах висели грубо сделанные картины непристойного содержания. У двери лупанария прикреплен был указатель в виде приапа, который красноречиво свидетельствовал о назначении этого дома; ночью он заменялся фонарем, которому придавали ту же форму. Наконец, над каждой клетушкой привешивался ярлычок с надписью nuda, когда в келейке не было никого, или occupata, когда она бывала занята; тут же обозначена была и такса за ласки обитательницы ее, что делало излишним торг. В аристократических лупапариях келейки выходили не на улицу, а внутрь двора или patio, посреди которого находился фонтан с бассейном[73].

Картины непристойного содержания заменялись здесь написанными на степах сценами из мифологии, в которых боги и богини приносили жертвы любви. Обстановка отличалась большим комфортом, а любители могли здесь найти всегда целый персонал, готовый к их услугам.

Ancillae ornatrices — так назывались служанки, на обязанности которых лежала забота о туалете девушек; они должны были одевать и раздевать их, наряжать, румянить, белить и т. д. Aquarioli приносили посетителям прохладительные напитки и вино[74]; bacario приносил воду, необходимую для всякого рода гигиенических обмываний, к которым прибегали мужчина и женщина до и после coitus'a; villicus — доверенное лицо Leno или Lena (сводника, сводницы); содержатель дома терпимости (leno или lena), которому вручалась сумма, указанная на ярлыке. Admissarii были женщины и мужчины, обязанность которых заключалась в том, чтобы зазывать клиентов на улицах и приводить их в лупанарий, поэтому их еще называли иначе, adductores или conductores.

Число лупанариев было весьма значительно, и все же масса женщин занималась тайной проституцией. Этот вид проституции развился первоначально в военных лагерях, невзирая на строгость военной дисциплины у древних, которая не позволяла женщинам следовать за армией. Валерий Максим, отмечая этот факт, добавляет, что это явление приняло такие обширные размеры, что молодой Сципион, взяв в свои руки командование африканской армией за время третьей пунической войны и горя желанием ее возможно скорее преобразовать, приказал изгнать оттуда две тысячи публичных женщин (Сабатье).

Женщины, занимавшиеся тайной проституцией, то есть не занесенные в списки эдилов, присуждались к денежной пене, а пойманные вторично, изгонялись из города; они избавлялись от наказания, если находился поручитель в лице leno, который узаконивал их положение, принимая их в число своих пансионерок. Тем не менее в Риме было очень много бродячих проституток, erratica scrota, для которых домом были улица, общественные дороги, ступени памятников, скамьи в рынках, могильные памятники, своды водопроводов, подножье статуи Венеры или Приапа.

Усердные, а подчас и материально заинтересованные эдилы не могли успешно бороться с тайной проституцией; скандальные сцены, крупные и мелкие преступления происходили постоянно. Впрочем, все они отзывались только на интересах фиска, но отнюдь не считались посягательством на общественную нравственность.

Почти каждую ночь, предшествуемые ликторами, эдилы совершали обход и снисходили иногда до преследования волчиц, которые в грязных притонах старались снискать себе пропитание. Но очень охотно совершали они полицейские набега на некоторые приюты проституции. Иногда они обходились даже без предварительного оповещения ликторов и требовали от некоторых куртизанок ласк, полагая, что такое требование составляет прерогативу их власти. При таких обстоятельствах и был ранен Гостилий Манцин камнем, пущенным куртизанкой Мамилией, к которой он хотел ворваться силой под предлогом осмотра ее комнаты.

Проституцией не исчерпывался в Риме разврат среди женщин; для той же цели вербовали невинных девушек, которые сразу попадали на путь порока; эти жертвы удовлетворяли грубой похоти amatores.

«Когда несчастное молодое существо, говорит Пьер Дюфур, приносило себя в первый раз в жертву разврату, в лупанарии происходило настоящее торжество. У двери вешали фонарь, который ярче обыкновенного освещал вход в публичный дом. Весь фасад этого ужасного притона украшался лавровыми венками; лавры в течение нескольких дней оскорбляли своим видом общественную благопристойность; иногда, после злодеяния, герой этого гнусного, дорого оплаченного им акта выходил из комнаты, также увенчанный лаврами.

Этот нечистый похититель девственности мнил себя блестящим победителем и прославлял свою победу игрой музыкантов, принадлежавших также к персоналу публичного дома, Обычай этот, разрешенный эдилами, являлся кровной обидой для обывательских нравов, так как молодые новобрачные, особенно из среды простого народа, хранили тот же обычай, и так же украшали лавровыми ветвями двери своего жилища на другой день после свадьбы. Ornontur postes et grandi janua laura. Тертуллиан, говоря о новобрачной, осуждает ее «за то, что она осмеливается выходить из этой двери, украшенной гирляндами и фонарями, как бы из нового притона публичного разврата». Очень характерен для истории римских нравов следующий диалог у Симфозиана[75].

«Сжалься над моей невинностью, говорила бедная рабыня, купленная для лупанария, не отдавай на позор моего тела, не бесчесть моего имени постыдным ярлыком! — «Пусть служанка снаряжает ее, сказал leno, и пусть напишут на ярлыке следующее: «Тот, кто лишит невинности Тарзию, отсыплет полфунта серебра, потом она будет принадлежать каждому, кто заплатит одну золотую монету».

Нужно полагать, что за девственниц платили очень дорого, так как латинские писатели свидетельствуют об очень скромном вообще вознаграждении в лупанариях. Так, Ювенал, говоря о Мессалине, требующей вознаграждения за свои ласки, пишет: «Aera poposcit», т. е. требует несколько медных монет. Петроний говорит то же устами Асцилта, когда тот приходит в лупанарий в сопровождении «почтенного старца»: lam pro cella meretrix assem exegerat. Даже надсмотрщица за девушками получала один асс за комнату[76].

Впрочем, эта торговля девственностью была иногда простой спекуляцией со стороны сводников. Мнимые девственницы попадались гораздо чаще, чем действительные. Луцилий в одной из своих сатир дает молодому новичку следующий практический совет: «Бери девушек без всяких гарантий».

Наряду с официальными сводниками лекарки также были помощницами куртизанок высшего полета и матрон, которым они, в их любовных связях, подавали советы и помощь. Все эти женщины, подававшие медицинскую помощь в любовных делах, известны были под различными именами, medicae, obstetrices, sagae. Самыми корыстолюбивыми соучастниками проституции были главным образом sagae. Всем известно, что оттуда и ведет свое происхождение французское sage femme, название, которое Стерн совершенно основательно рекомендует не смешивать с femme sage (умная женщина).

В одной из эпиграмм, упоминаемых в «La Medicine et les Moeurs de la Rome antique d'apres les poets latins», Марциал говорит об этих medicae, которые лечили истеричку, прекрасную Леду, выданную замуж за немощного старика. При появлении врача, эти женщины немедленно удаляются, говорит поэт. Protinus accedunt medici medicaeque recedunt.

Obstetrices были, собственно говоря, акушерками; в качестве помощниц при них состояли adstetrices. Sagae наравне с medicae и obstetrices присутствовали при родах и лечили от женских болезней. Впрочем, все это были в общем женщины невысокой нравственности, занимались они главным образом контрабандной торговлей, устройством абортов и сводничеством. Из их среды выходили чародейки, волшебницы, колдуньи, парфюмерши, парикмахерши и т. п. На всех этих занятиях лежала печать суеверия, сказывался расчет на кокетливость женщин, их развращенность и легковерие. В них каким-то образом совмещалась сводница, акушерка и продавщица нарядов. При их содействии бесследно исчезали незаконорожденные дети, они с помощью жертвоприношений подготовляли благополучную беременность и удачные роды.

Во время работы они по мере надобности призывали Диану три раза или больше.

На них лежала обязанность купать новорожденного младенца и ходить за роженицей в течение 5 дней. Их призывали, когда новорожденный заболевал, и все лечение в этом случае заключалось в том, что туловище ребенка покрывалось амулетами и на помощь призывалась Юнона, Люцина, Диана и даже Кастор и Поллукс.

У Плиния мы находим описание способов лечения некоторых болезней при помощи свежей или высушенной менструальной крови. При лечении перемежающейся лихорадки и бешенства применялось virus lunare в виде втирания или просто прикладывания к коже, причем для этой цели служило sachet или серебряный медальон. Эта кровь, по мнению римских акушерок, обладала еще одним свойством: женщина в период менструации уничтожала всех гусениц и насекомых в полях, если обходила вокруг них один или несколько раз. С другой стороны растения под влиянием этой крови делались бесплодными, плоды опадали с деревьев, изгонялись пчелы, притуплялось лезвие бритвы и т. д. Частная жизнь этих женщин проходила соответственно их невежеству, они питали слабость к вину, как мы это видим, например в Андриенне, прелестной комедии Теренция, где saga Лесбия, призванная помочь молодому Глицерию, изображается собутыльницей старух рабынь. Эта же Лесбия, но сообщению того же автора, предписала своей пациентке ванну немедленно после родов и велела ей съесть четыре яичных желтка.

В Риме, как и в Афинах, акушерки не только монополизировали производство выкидышей и детоубийство — преступления эти почти допускались законом и общественной моралью, — но и укрывательство и подбрасывание новорожденных.

Они уносили новорожденного, от которого родильницы хотела избавиться, на берег Велабра, к подошве Авентинского холма.

К этому же ужасному месту приходили другие, которым эти дети, обреченные на гибель, нужны были для получения какого-нибудь наследства.

Ювенал в своей превосходной сатире на женщин справедливо замечает: «Я говорю об убийстве детей и о коварстве тех женщин, которые, насмехаясь над обетами и радостью своих мужей, приносят им с берегов гнусного Велабра наследников, отцами которых те себя почитают».

Эти зловредные твари не останавливались ни перед каким преступлением для удовлетворения своего корыстолюбия; они продавали жидкости для возбуждения полового чувства и для подавления его, причем в состав жидкостей, по словам Горация, входила иногда кровь убитого ими младенца. Лекарства Канидия, рецепты Сальпе[77], гиппомин[78], Eryngion[79] Сафо — вот какими средствами исчерпывалась их терапия и фармакология.

Было бы бесполезно искать новые материалы у других авторов и заниматься более подробно с этим предметом; для нас теперь ясны функции лекарок в Риме.

Они главным образом занимались производством выкидышей и были соучастницами проституции.

По духу римского закона, изгнание плода каралось очень строго, но закон этот фактически не применялся и власти не препятствовали лекаркам заниматься их прибыльным ремеслом. Текст закона гласил буквально следующее:

«Кто примет плодогонное средство, даже без преступного намерения, ссылается в рудники, если он беден. Богатые ссылаются на остров и часть их имущества конфискуется. Если же результатом выпитого лекарства явится смерть матери или ребенка, то виновный наказуется смертной казнью».

Qui abortitionis poculum dant, et si dolo non faciant, humiliores ad metallum, honestiores iu insurlam, amissa parte honorum, relegantur. Quod si poculo mulier aut homo perierit, summo supplicio afficiuntur.

Тем не менее вытравление плода сделалось обычным для римских нравов и производилось открыто.

Авторы говорят о нем, как об обычае, который терпели законом и к которому высшая знать и патрицианки прибегали из различных соображений.

Ювенал в сатире, направленной против лицемеров, выводит Домициана, который пишет законы против прелюбодеяния, тогда как его племянница Юлия славится своими абортами. Quum tot abortivis foecundam Iulia vulvani. Она извлекала из своего плодоносного чрева еще трепещущие остатки, которые своим сходством с дядей свидетельствовали против него. Solveret, et patruo similes effunderet offas.

Итак, мы видим, что Юлия прибегала к абортам с целью уничтожить доказательство своей связи с дядей Домицианом. И чаще всего женщины прибегали к выкидышам именно по аналогичным соображениям.

Коринна, возлюбленная Овидия, сделала то же с целью уничтожить доказательства своей связи с поэтом. «Коринна, как и многие друга с женщины, увидела, что спокойствие ее жизни будет нарушено появлением на свет свидетеля ее проступка и, подобно многим другим, старалась уничтожить этого ребенка, угрожавшего ее покою и красоте». (Овидий, Amores). Dum ladefacat onus gravidi temeraria ventris, in dubio vita lassa Corinna jacet.

Овидий, который не был соучастником этого преступления, был возмущен поступком своей любовницы, но потом просил все же богов даровать ей прощение; при этом он посылал проклятия женщине, которая впервые подала пример такого злодеяния. «За эту борьбу против природы она заслуживает смерти, говорит он: ей хотелось избежать появления нескольких складок на животе».

Ut careat rugarum crimine venter: «И она рисковала сойти в могилу».

«Женщине зачем вводить в свое чрево смертоносное орудие, зачем давать яд ребенку, который еще не жил?».

Vestra quid effoditis subiectis viscera telis et nondum natis dira venena datis. Заканчивает он свою красноречивую элегию следующими словами:

«Она умирает, погубив свое дитя, и когда ее с разметавшимися волосами укладывают на ложе смерти, все окружающие говорят: «Это справедливо, это разумно, она этого вполне заслужила!».

Saere, suos utero quae negat, ipsa perit. Ipsa perit, ferturque toro resoluta capillos: et clamant, merito! qui nodumque vident.

В «Heroides» Овидия мы находим письмо Канацеи к ее брату Макарею, от которого она забеременела: «Первое предчувствие моей беременности появилось у моей кормилицы; она мне сказала: дочь Эола, ты любишь! Я покраснела и от стыда опустила долу глаза.»

Этот немой язык, это признание были в достаточной мере выразительны.

«Тяжелое бремя уже округляло мое кровосмесительное чрево и все члены моего больного тела изнемогали под тяжестью тайной ноши.

Jamque tumescebant vitiati pondera ventris, aegraque furtivum membra gravabat onus.

Сколько трав и лекарств приносила мне моя кормилица, заставляла принимать их смелой рукой.

Quas mihi non herbas, quae medicamina nutrix aitulit, audei supposuitque manu.

Чтобы избавить мое чрево — это мы скрыли от тебя — от все растущей тяжести! Но ребенок живуч, он устоял против всех ухищрений искусства и был уже вне власти своего тайного врага».

Итак мы видим, что чаще всего изгнание плода вызывалось путем плодогонных средств, по средства эти не всегда оказывались действительными, и ребенок оставался невредимым в чреве матери. Тогда приходилось прибегать к прокалыванию яйца с помощью смертоносного железного стержня, как это сделали с той молодой девушкой, которая «умерла, погубив своего ребенка».

Впрочем, римские женщины прибегали к выкидышам не только с целью уничтожить плод незаконной связи. Иногда, а по словам Овидия — даже большей частью, это делалось с целью избегнуть обезображивания фигуры, рубцов на животе, которые лишали любовника некоторой иллюзии… тех самых рубцов, которые честная женщина должна чтить, как благородные рубцы материнства.

Итак, желание ускользнуть от всех неприятностей беременности, от родовых мук, материнских забот, сохранить все свое очарование, чтобы нравиться любовникам — такова была мораль римской матроны в эпоху упадка. Aulu-Gelle, полный справедливого негодования, обращается к ней со следующими словами:

«Неужели ты думаешь, что природа даровала женщине груди как красивые возвышения, украшающие женщину, а не для того, чтобы она могла кормить своих детей? Так, очевидно, полагает большинство наших прелестниц, prodigiosae mulieres; они стараются осушить и истощить эти священные источники, из которых род людской черпает жизнь, и рискуют испортить молоко или совсем лишиться его, как будто оно портит эти атрибуты красоты. То же безумие гонит их к удалению плода путем различных вредных снадобий, и все это делается для того, чтобы гладкая поверхность их живота не покрылась складками и не опустилась под тяжестью ноши и родовых мук».

Мы уже упомянули о том, что sagae, кроме сводничества и вытравления плода, занимались еще поставкой косметических и парфюмерных средств и медикаментов, вызывающих половое возбуждение. Для приготовления их они употребляли всякие ароматические вещества из Азии и Африки, которые оказывали возбуждающее действие на половые органы. В этом-то чрезмерном употреблении снадобий и следует усмотреть причину непомерной похотливости и половых эксцессов, которые присущи были римлянам. Очевидно, что все разряды проституции так или иначе составляли клиентуру sagae, которые, будь они парфюмерши или волшебницы, акушерки или сводницы, все же в общем были старые куртизанки, состарившиеся на поприще проституции.

В Риме употребление духов было очень распространено: душились все — мужчины, женщины, дети, публичные женщины и педерасты; поэтому ремесло sagae, равно и цирюльников, ревностных пособников педерастии, было очень прибыльным. На восходе и при закате солнца, перед началом пира, после купания римляне натирали все тело благоухающими маслами; одежда и волосы пропитывались благовонными эссенциями, в комнатах сжигался ароматический порошок, его же употребляли в пище, в напитках, в воде, предназначенной для обмывания и для мебели, им посыпали одеяла на постелях. Вследствие резкого запаха благовоний вся нервная система находилась в состоянии непрерывного возбуждения и раздражения. Само собой разумеется, главными потребителями являлись кутилы и куртизанки, которые пользовались ими в большом количестве. «Все эти благовония, говорит Дюфур, приходили на помощь сладострастию, особенно перед началом палестры Венеры, paloestra Venerea, как говорили древние. Все тело обоих любовников натиралось спиртными благовониями, причем предварительно оно омывалось ароматной водой; фимиам курился в комнате, как перед жертвоприношением; постель была украшена гирляндами цветов и усеяна лепестками роз, вся мебель осыпалась дождем народа и кинамона. Ароматические воды часто сменялись в течение долгих часов любви, в атмосфере более благоуханной, чем на самом Олимпе».

Всякие приспособления для разврата, все предметы, которые давали проституции средства для искусственного возбуждения чувственности — все это служило предметом тайной торговли sagae. Мы не станем описывать всех этих орудий разврата и растления, к помощи которых прибегал культ противоестественной любви.

Все эти чудовищные утонченности вырождающегося потомства первых римлян заклеймены словами апостола Павла[80]: «Сам Бог, говорит он, отдал их в жертву позорным страстям, потому что женщины заменили природный способ сношений с мужчиной другим, который противен природе; равным образом и мужчины, отказавшись от естественного способа сношений с женщиной, воспылали порочной страстью друг к другу; теперь же они получают воздеяние за свои прегрешения».

Это воздаяние, как мы увидим дальше, выражалось в различных болезнях половых органов: истечение жидкости, язвы и кондиломы заднего прохода. Да и могло ли быть иначе при наличности гнусных способов онанизма и мужеложества, когда женщинам нужны были искусственные Phallus'ы, так как естественные половые отношения уже не удовлетворяли их пресыщенную чувственность? Мужчины для возбуждения полового чувства прибегали к раздражающим суппозиториям, к противоестественным средствам; особенно злоупотребляли ими развратники, расслабленные всевозможными утонченными приемами проституции. Они называли все эти приспособления общим именем «Fascina». Это выражение мы находим у Петрония в описании таинств, «которые возвращают нервам их мощь». Таинства эти заключаются в следующем: «Simulque profert Aenothea scorteum fascinum, quod ut oleo et minuto pipere atque urticae trito circumdedit semine, paulatim coepit inserere ano meo… Viridis urticae fascem comprehendit, omniaque infra urabilicum coepit lenta manu coedere»[81]. В переводе это означает: «При этих словах, Энофея приносит кожаный фаллус, посыпает его перцем и истолченным семенем крапивы, растворенным в масле, и вводит его мне постепенно в задний проход. Потом, взяв в руку пучок свежей крапивы, хлещет им по низу живота». Энофея, как понимает читатель, была старая чародейка, жрица, которая как все sagae в Риме занималась терапией полового бессилия.

В числе соучастников проституции следует еще упомянуть о прислужниках в общественных банях, так как, само собой разумеется, лупанарии и другие места легальной проституции не исчерпывали собой всего разврата Рима. К числу их принадлежали термы, о которых Петроний совершенно справедливо замечает:

Balnea, vina, Venus, corrumpunt corpora sana; et vitam faciunt balnea, vina, Venus. Ванны, вино, любовь, разрушают телесное здоровье и в то же время вся прелесть жизни в ваннах, вине и любви.

Около грех часов пополудни звон колокола оповещал об открытии этих учреждений. Одни из них предназначались для аристократии, другие — для черни. Плата за вход в эти последние была очень невысокая, в некоторых же вход был даже даровой, так как они устроены были и содержались за счет богатых людей, как средство для избирательной агитации. В общих чертах, термы были устроены так, что в залах царил полумрак, и для каждого пола было свое отделение. Но впоследствии освещение было усилено, а бани сделаны общими. Это смешение и привело, конечно, к величайшей порче нравов. В банях были бассейны, в которых могло поместиться до 1000 человек. Мужчины, женщины и дети плескались совершенно нагие в воде. Эти обширные водяные лупанарии представляли обширное же поле действия для развития проституции. И она процветала с самым откровенным цинизмом на глазах эдилов. В них не только назначали свидание друг другу, не только разыгрывали совершенно публично сцены разврата, но здесь совершали самые чудовищные гнусности.

Римские Лесбианки предлагали свои порочные ласки и обучали своему искусству рабов и детей. Эти последние известны были под именем fellatores, женщины назывались fellatrices. И все эти отвратительные страсти разыгрывались среди белого дня. Прочитайте Ювенала, сатирические стихи Марциала, комедии Плавта и Теренция. Матроны отдавались профессиональным массажистам: Unctor sciebat dominam suam hujus modi titillatione et contretatione gaudere. Ювенал говорит о том же в одном из своих знаменитых стихотворений. Таким образом, термы были местом публичной проституции, разврата и всякого рода излишеств, так как в них часто ели, пили, играли, предавались позорному сладострастию, несмотря на указы некоторых императоров, например, Марка Аврелия, Александра Севера, невзирая на протесты честных граждан, предвидевших угрожавшие стране несчастья.

Далее, проституция находила себе приют в тавернах, гостиницах и кабачках. В таверне или popina, в темной сводчатой комнате нижнего этажа, среди бочек и аморф можно было видеть мужчин и девушек, сидевших у столиков. Здесь они пили, ели, играли и предавались всяческому разврату. В гостиницах, cauponae, имелись комнаты, которые сдавались в наймы посетителям. Что же касается diversoria, то это были ничто иное как меблированные гостиницы, где проводили ночи.

Эдилы обязаны были наблюдать за этими учреждениями и притонами, где скрывались большей частью преступники, и не зарегистрированные проститутки, которые хотели избавиться от уплаты налога на занятие проституцией. Владельцы гостиниц отвечали за все преступления, которые у них совершались; эдил налагал многочисленные штрафы, которые уплачивались на месте; в противном случае виновник coram populo наказывался определенным числом ударов розог.

Подвальные этажи булочных, где помещались мельницы для помола зерна, также служили приютом для бродячих проституток и их спутников. Эдилы собирали здесь хорошую жатву и не препятствовали гнусному торгу, который шел здесь день и ночь.

Наконец, говоря о местах, где процветала проституция, следует упоминать о темных уголках, которые находились под лестницами цирка, между колоннами и cavae, где заключены были гладиаторы и звери. В дни общественных игр все куртизанки низшего ранга предавались разврату в сырых подземельях арены. Находясь внутри здания, они делали знаки зрителям и уходили с ними через vomitaria.

Это длилось в течение всего представления; они сновали взад и вперед в сопровождении глашатаев, которые были их сутенерами, по лестницам cunei, в proecinctiones, круглых коридорах, расположенных между podium, где заседал император, весталки, сенаторы и всадники, и каменными лестницами, popularia, предназначенными для народа. Эдилы допускали эти постыдные оргии, которые в сущности очень мало оскорбляли общественную нравственность; от владельцев же гостиниц, содержателей меблированных комнат, булочников, глашатаев и сутенеров они требовали только точной уплаты таксы, meretricium.

Институт брака, введенный в интересах государства, строгими законами Ромула и его преемников, создал ту строгость женских нравов, которая впоследствии составляла основную черту Рима. Законы Ромула (числом четыре) были необходимы для обуздания бурных страстей полудиких людей того времени, необходимы для того, чтобы под нарождающееся государство заложить прочный фундамент. Впрочем, постановления о браке, начертанные на медных таблицах в Капитолии, касались только римских граждан, вольноотпущенники же и плебеи продолжали свободно предаваться конкубинату и проституции. Эта свобода была крупной политической ошибкой, и она неминуемо должна была создать тот очаг разврата, который впоследствии, во времена Империи, после больших войн с азиатскими народами, распространился на все классы общества и постепенно привел к упадку Рима.

Брак в древнем Риме, в зависимости от условий брачного договора, давал вступающим в него более или менее значительные гражданские права и преимущества. Брачный обряд в виде принесения в жертву panis farreus, т. е. того самого хлеба, который ели супруги во время свадебного обряда, считался наиболее приличным; эта форма брака представляла женщине больше прав и знаков уважения, чем другие. Другая форма, usucapio, пользовалась меньшим почетом и получила даже название полубрака; эта последняя являлась следствием простого сожительства в течение одного года, при условии, если за то время не было перерыва больше, чем на три дня подряд. Распущенность нравов способствовала тому, что usucapio сделалась наиболее употребительной формой. В наложничестве не видели ничего постыдного: оно было как бы третьей формой брака, и даже закон называет его дозволенным обычаем.

Впрочем, законность этого третьего брачного союза основалась исключительно на доброй воле лиц, в него вступающих. Прочность такого брака определялась только личным желанием его членов, ex sola animi destinatione, по выражению законодателя. Он получил название сожительства, не пользующегося защитою права, injustae nuptiae. Наложница не считалась супругой; она лишь заменяла последнюю, отличаясь от нее одеждой. Дети ее не были членами семьи ее мужа; общение с согражданами допускалось законом; они не имели прав на наследство.

На наложниц стали смотреть особенно презрительно с той поры, как закон разрешил брать наложниц только из числа рабов, женщин низкого происхождения, или, наконец, женщин знатных, но опустившихся до занятия проституцией или другим ремеслом, столь же низким и презренным. Наложниц почти не отличали от проституток. Всеобщая развращенность не возмущала нравов, а напротив, стала составной частью их[82].

Из сочинений римских историков известно, какое отвращение к прелюбодеянию питали римляне республиканского периода и каким ужасным наказаниям подвергались женщины, виновные в этом преступлении. Их публично сажали в позорные тиски, запрягали как животных в колесницу палача и, наконец, предавали публичному поруганию.

В то время как римская матрона, mater familias, пользовалась всеобщим уважением и пометом, в то время как весталки постоянно поддерживали на алтарях священный огонь целомудрия — много женщин и девушек из народа предавались худшему виду рабства: проституции.

Великий юрист Домиций Ульниан, автор Liber singularis regularum, труды которого по римскому праву почти целиком вошли в Пандекты, сообщает в своем сочинении De ritu nuptiarum, как римский закон определял проституцию.

Вот его слова:

Женщина публично занимается проституцией не только в том случае, когда она торгует своим телом в местах разврата, но и тогда, когда она не бережет своей чести в питейных домах и иных местах, которые она посещает.

Под публичным развратом разумеется поведение женщины, отдающейся без разбора всякому мужчине. Это понятие не обнимает, однако, ни замужних женщин, виновных в прелюбодеянии, ни обольщенных девиц.

Понятие публичного разврата не распространяется на женщин, отдающихся за деньги одному или двум лицам.

Октавиан справедливо причисляет к женщинам, занимающимся публичным развратом, тех, которые делают это не за деньги.

Публичные женщины не вносились в цензы (списки населения); они были зарегистрированы в особых списках, составлявшихся эдилами; последние выдавали им разрешение заниматься развратом, называвшееся licentia sturpi — т. е. нечто, аналогичное современным cartes de perfectures (билеты).

Разрешения эти долгое время выдавались только женщинам плебейского происхождения; но в эпоху империи, когда развращенность достигла высшего предела, и патрицианки добились своего занесения в списки [83].

Понятие проститутки связано было с позором, что в свою очередь влекло гражданскую смерть в юридическом смысле. То же самое ожидало (и притом вполне заслуженно) и лиц, занимавшихся сводничеством, lenocinium[84]. Неизгладимая печать позора ложилась на всех агентов проституции: публичных женщин и их содержателей, сводников и сводниц (leno и lena), кабатчиков, содержателей гостиниц, булочников, парфюмеров и других торговцев, объединенных общим именем meretrices (блудников) — т. е., на всех тех, которые спекулировали постыдной торговлей человеческим телом. Исключительно посреднический характер этих занятий, как гласил закон, не избавлял их от позора. Все эти meretrices, хотя и лишены были гражданских прав, тем не менее обязаны были платить определенный налог в пользу города, что противоречило духу закона. Этот налог называется vectigal или meretricium.

У Калигулы возникла мысль обложить налогом публичный разврат, не отдавая его на откуп, как это было в Греции. Александр Север, которому не нравился такой вид обложения, сохранил его все же под названием налога на содержание общественных зданий. Феодосий и Валентиниан совершенно уничтожили его, но их преемники восстановили этот налог, не усматривая в нем ничего постыдного. Наконец, Анастасий упразднил его навсегда.

Существовал далее закон о проституции, запрещавший гражданам вступать в брак с рабами, отпущенными на волю lenon'ами (посредниками); этот же закон запрещал публичным женщинам выходить замуж и сенаторам жениться на дочерях lenon'ов.

Проститутки обязаны были, по полицейским правилам, носить особое платье. Вместо стыдливой столы — одежды римской матроны, доходившей до пяток, проститутки должны были иметь короткую тунику и тогу с разрезом спереди; эта одежда утвердила за ними прозвище togatae. Одно время они позаимствовали у азиатских куртизанок их платье из прозрачного шелка, sericae vestes, через которое видно было все тело. В эпоху империи матроны также усвоили эту моду и в свою очередь приняли тот позорный вид, который так возмущал Сенеку. «За большие деньги — говорит он — мы выписывали эту материю из отдаленнейших стран, и все это лишь для того, чтобы нашим женам нечего было скрывать от своих любовников».

Проституткам не разрешалось носить белых лент (vittae tenes), которыми поддерживали прическу молодые девушки и порядочные женщины. Они должны были носить светлый парик или окрашивать волосы в желтый цвет, а на улице носить капюшон (pelliolum). Для цирка, театра и общественных собраний полагалась особая прическа, а именно: митра, нимбо или тиара, — по желанию — с цветочными, иногда золотыми украшениями или с драгоценными камнями. Митра была менее заострённой, чем у наших прелатов и так же, как у последних украшена двумя подвесками, спускавшимися на щеки… Наконец, обуты они были в сандалии, матроны же носили полусапожки.

По постановлению Домициана им было запрещено гулять по улицам на носилках[85]. Дело в том, что этот род передвижения, первоначально предоставленный беременным матронам, скоро сделался чем-то вроде переносного алькова для богатых куртизанок; альков этот несли восемь рабов. Гуляя таким образом, женщины впускали к себе в альков своих случайных любовников, и, задернув занавеси, отдавались им; когда на общественных прогулках куртизанки были одни, in patente sella, они принимали горизонтальное положение, раскинувшись на подушках, стараясь привлечь на себя взгляды мужчин и возбудить в них желания. По смерти Домициана они снова стали употреблять носилки, а замужние женщины последовали их примеру; последнее обстоятельство заставило Сенеку сказать: «Тогда римские матроны возлежали в своих колясках, как будто желая продать себя с публичного торга».

Мы последовательно сделали обзор всех видов женской проституции в Риме: проституции по долгу гостеприимства, религиозной и узаконенной; последняя составляла занятие публичных женщин, всех разрядов волчиц, богатых куртизанок и матрон. Теперь нам предстоит ознакомиться с проституцией мужчин.

Она была таким же распространенным явлением, как и женская проституция, и не только среди плебса, вольноотпущенников и рабов, по и в высших кругах: среди императоров, сенаторов, всадников и т. д. Порок и разврат этих лиц навсегда останутся предметом изумления цивилизованных народов. Вот несколько фактов.

Юлий Цезарь. — Обольстил Постумию, жену Сервия Сульпиция, Лоллию, жену Аула Габиния, Тертуллу, жену Марка Красса, Марцию, жену Гнея Помпея, Сервилию и ее дочь Терцию[86]. Но все это не удовлетворяло его, и помимо многочисленных любовных связей с римскими матронами, помимо романа с мавританской царицей Евноей и с Клеопатрой он проституировал с мужчинами; царь Вифинии, Никомед, первый обольстил его rumore prostratae regi pudicitiae. Цицерон в своих письмах подтверждает этот факт; Долабелла порицал за это Цезаря с сенатской трибуны, называя его царской наложницей. Куриан придумал на его счет названия «публичный дом Никомеда» и «Вифинская проститутка». Когда однажды Цезарь имел неосторожность сказать что-то в пользу Низы, дочери своего любовника, Цицерон тоном отвращения прервал его: «Прошу тебя оставить этот разговор; всем прекрасно известно, что ты получил от Никомеда и что ты дал ему взамен».

Октавий, говоря о Цезаре, называл его королевой, а Помпея — королем. Когда после победы над галлами Цезарь на триумфальной колеснице поднимался к Капитолию, воины, окружавшие его, пели: «Цезарь покорил галлов, а Никомед покорил Цезаря. Сегодня Цезарь празднует победу над галлами, Никомед же не празднует победы над Цезарем». Однажды он договорился до того, что он мог бы ходить по головам своих сограждан; на это ему возразили, что женщине трудно это сделать. Цезарь нашелся только возразить, что Семирамида царствовала в Ассирии и что амазонки царствовали в большей части Азии. Таков был Цезарь по описанию Светония; он был «мужем всех женщин и женой всех мужчин».

Октавий. — «Не один позорный поступок запятнал его имя уже в молодости», говорит о нем Светоний[87]. Марк Антоний ставил ему в вину то, что «он добился своего усыновления дядей ценою собственного бесчестья». Брат Марка Антония Люций говорит, что Октавий, «отдав цвет своей невинности Цезарю, продал ее затем вторично в Испании некоему Тиртию за 300 000 сестерций»; Люций говорит еще, что «Октавий имел привычку сжигать волосы на ногах с целью сделать новые волосы мягче». Секст Помпей называл его женоподобным, а известно, что означало это слово в Риме.

Однажды народ с восторгом применил к нему один стих, который произнесен был на сцене театра и относился к одному жрецу Кибеллы, игравшему на гуслях; стих этот означает:

«Видишь, наложник царствует над миром».

Впрочем, Октавий не только мужеложствовал: он, также как и его дядя, питал какую-то бешеную страсть к замужним женщинам и к девушкам, ad vitiandas virgines promtior. Вот что говорит об этом Светоний: «Друзья Октавия постоянно подыскивали для него замужних женщин и молодых девушек, которых он велел выставлять пред собою нагими и в таком виде рассматривал их как рабов, продаваемых на рынках в Торании». По словам Дюфура, эти несчастные жертвы императорского сластолюбия прежде, чем быть выбранными и одобренными, должны были выполнить ряд капризов Октавия; последний с любопытством разглядывал самые сокровенные подробности их красоты. В этом смысле комментаторы истолковали слова «conditiones quaesitas», которые историк прикрыл, так сказать, прозрачной вуалью.

Вот еще эпизод, описанный Светонием и Марком Антонием и обнаруживающий безнравственность и деспотический нрав Октавия: «Во время одного пиршества Октавий пригласил из столовой в соседнюю комнату жену одного из своих приближенных, несмотря на то, что муж ее был в числе приглашенных. Гости успели выпить много бокалов вина во славу цезаря прежде, чем она вернулась в сопровождении Октавия; при этом уши у нее горели и волосы были в беспорядке. Один только муж как будто ничего не замечал». В следующей главе Светоний продолжает: «Много толков возбудил один таинственный пир, который называли «пиром двенадцати божеств»; гости на этом пиру были в одеждах богов и богинь, а сам Октавий изображал Аполлона». Антоний в своих письмах, где он жестоко нападает на императора, не побоялся назвать по имени всех, кто присутствовал на этом пиршестве. Этому же пиршеству некий анонимный автор посвятил следующее стихотворение:

Когда среди возмутительной брани и криков,
Осквернявших великий и священный образ Аполлона,
Цезарь и его друзья кощунственной игрою
Изображали радости и грехи богов;
Все боги, покровители Рима и Италии,
Отвратили свой взор от этой гнусной картины людей;
И великий Юпитер в гневе сошел
С того трона, на котором сидел со времени Ромула.

Таков был Октавий Август, лицемерный автор закона о прелюбодеянии и вместе с тем любовник-кровосмеситель своей дочери Юлии.

Тиверий — О его развратном образе жизни Светоний говорит[88]: «Он создал новое учреждение, которое можно было бы назвать «Управлением по делам сладострастия». Во главе его он поставил римского всадника Казония Приска. novum officium instituit, a voluptatibus, praeposito equito romano tito caesonio prisco.

«В Капри, где он любил уединяться, было несколько мест, предназначенных для удовлетворения его развратных вожделений: здесь молодые девушки и юноши изображали отвратительные страсти, которые он называл Spintria; они образовывали друг с другом тройную цепь и обнявшись таким образом, совокуплялись на его глазах; зрелище это имело целью подогреть потухавшие страсти старика. Некоторые комнаты в его дворце были украшены рисунками самого похотливого свойства; рядом с ними лежали книга Элефантиды[89]; таким образом все в этой комнате поучало и давало примеры наслаждений, ne cui in opera edenda exemplar impretatae schemae decsset.

«Но в своем бесстыдстве он заходил и еще дальше, так далеко, что поверить этому так же трудно, как и писать об этом. Говорят, что он приучил маленьких детей, которых он называл своими маленькими рыбками, играть между его ногами, когда он купался в ванне, кусать его и сосать; этот род наслаждения всего более соответствовал его возрасту и наклонностям.»

«Существует также предание, что во время одного жертвоприношения он внезапно прельстился красотой юноши, курившего фимиам; с нетерпением ждал он конца церемонии и лишь только она кончилось, он изнасиловал этого юношу, а также его брата, игравшего на флейте; затем он велел перебить им нога за то, что они жаловались на нанесенное им бесчестье. Он велел умертвить Маллонию, публично назвавшую его отвратительным стариком, odscenitatae oris hirsuto atque olido seni clare exprobata».

В Ателланах[90] изображена была гнусная картина старого козла, лижущего козу, hircum vetulum capris naturam ligurire; под козлом подразумевается Тиверий. Эта картина вызывала всеобщее одобрение.

История с полным основанием заклеймила и Помпония Флакка, Секста Галла и многих других, с которыми мужеложствовал Тиверий во время своих знаменитых ночных оргий; оргии эти происходили в присутствии прислуживавших им нагих девушек, nudis puellis ministrantibus.

Калигула. Имел, по словам Светония, продолжительную преступную связь со всеми своими сестрами, которых он затем предоставил своим любовникам. Cum omnibus sororibus suis stupri consuetudinem fecit. Он был так же порочен в своих браках, как и в разводах. Это был одновременно и развращенец и развратитель. Он горел позорной любовью к Марку Лепиду, к шуту Мнестеру и к некоторым из заложников. Валерий Катулл, молодой человек из консульской семьи, обвинил Калигулу в целом ряде насилий над ним, вследствие которых у него появилась боль в боках. Valerius Catullus consulari familia juvenis stupratum a se, ac latura sibi contubernio ejus defessa etiam vociferatus est. he говоря уже о его гнусной связи с сестрами и с куртизанкой Пираллидой, он вообще не питал ни малейшего уважения к женщинам даже самых высоких качеств. Он приглашал их вместе с их мужьями ужинать и заставлял их проходить перед ним, как на смотру; при этом он разглядывал женщин с внимательностью работорговца и по временам приподнимал им голову за подбородок, когда они от стыда опускали ее. Ту, которая ему нравилась, он уводил в соседнюю комнату; возвратившись оттуда с еще свежими следами разврата, он громко расхваливал ее прелести, или порицал недостатки, в которых только что имел случай удостовериться.

Калигула ел и спал в конюшне с молодыми конюхами; одному из них, Цитику, он после одного пиршества дал два миллиона сестерций за то, что тот сумел ему понравиться.

Свой дворец он превратил в публичный и игорный дом и старался привлечь туда высшую римскую аристократию, чтобы выманить у нее деньги и приобщать ее к своему грязному разврату.

Ему обязан Рим установлением налога на проституцию; все публичные женщины и вообще все, занимавшиеся проституцией за деньги, должны были платить налог (Vectigal) в сумме одной восьмой части дневного заработка (ex capturis). (Светоний).

Клавдий — слабоумный супруг Мессалины, известной своими любовными связями с погонщиками мулов из Субура (квартал в Риме), имел, по крайней мере, то преимущество перед предшественниками, что не развратничал с шутами, а его половые излишества носили чисто физиологический характер. Светоний отдает ему справедливость в этом отношении, говоря в своей истории следующее: «libidinis in feminas profusissimae, marium omnino expers». Любовный пыл его к женщинам действительно доходил до излишества, но зато он не имел никаких связей с мужчинами. Такое исключительное явление заслуживало быть упомянутым.

Нерон — Когда друзья Домициана, отца Нерона, поздравляли его с рождением, он ответил: «От меня и от Агриппины может родиться только чудовище, только поношение человечества, quidquam ex se et Agrippina nisi desestabile et malo publico nasci potuisse. Пророчество это оказалось верным. Предоставим, однако, слово Светонию, историку цезарей: «Кроме многочисленных преступных связей с свободнорожденными мужчинами и всяких прелюбодеяний, он изнасиловал весталку по имени Рубрия. Сделав евнухом юношу по имени Спор, он затем женился на нем, устроив самый торжественный обряд венчания. «puerum Sporum, exectis testibus etiam muliebrem naturam transfigurare conatus est: cum dote et flammeo per solemni nuptiarum celebrimo officio deductum ad se pro uxore habuit»[91].

Он нарядил Спора в одежду царицы и сопровождал его на носилках; таким образом они посещали собрания и рынки в Греции, а также различные кварталы Рима; по время этих прогулок Нерон от времени до времени целовал Спора, identidem exosculans. He подлежит сомнению, что он хотел сделать своей любовницей собственную мать, но этому помешали враги Агриппины из боязни, чтобы эта властолюбивая и жестокая женщина не употребила во зло этот новый вид любви. Он взял себе в наложницы куртизанку, очень похожую на Агриппину; уверяют даже, что всякий раз, как он ездил на носилках со своею матерью, на его одежде замечали следы поллюций, libidinatum incesta ac maculis vestis proditum offirmant.

Он развратничал до такой степени, что у него не осталось ни одной неоскверненной части тела. Suam quidem pudicitiam usque adeo prostituit, ut contaminatis pene amnibus membris. Он выдумал новую игру, состоявшую в следующем: одевшись в звериную шкуру, он из ложи бросался на мужчин и женщин, привязанных к стойкам и представлявших добычу его страстей; удовлетворив последние, он сам становился добычей своего вольноотпущенника Дорифора, на котором в свое время женился, как на Споре. Conficeretur a Doryphoro liberto; cui etiam, sicut ipsi Sporus, ita ipse denupsit. Мужеложствуя с упомянутым Дорифором, Нерон кричал, желая изобразить страдания девушек, когда их лишают невинности. Voces quoque et ejulatis vim patentium virginum imitatus. Лица, знавшие Нерона, рассказывали мне, прибавляет Светоний, что он был убежден в том, что ни один человек ни в одной части своего тела не может быть невинен и что большинство людей умеет лишь скрывать свои пороки; поэтому он все прощал тем, кто признавался в своих грехах. Не было решительно ничего, что могло бы обезопасить от его похотливых преследований; он изнасиловал молодого Аула Плавция перед тем, как отправить его на казнь. Он был одним из самых деятельных насадителей разврата в Риме, в частности, разврата римских матрон. Он презирал все культы, кроме культа Изиды, богини Сирийской.

История произнесла справедливый приговор над императором Нероном Клавдием Агенобарбом!

Гальба — Одним из его пороков была педерастия; при этом он предпочитал не нежных юношей, а мужчин зрелого возраста. libidinis in mares pronior, et cos nonnisi priaduros, exoletosque. (Светоний).

Когда Ицел, один из прежних его любовников, прибыл в Испанию, чтобы сообщить ему о смерти Нерона, Гальба стал при всех самым неистовым образом обниматься с ним, поцеловал, приказал остричь ему волосы и восстановил его в его прежних обязанностях.

Оттон, Вителлий — после Оттона, публично совершавшего мистерии Изиды в течение всего своего недолгого царствования, императором римским стал Вителлий. Детство и раннюю юность он провел в Капри, служа прихотям Тиверия, что послужило первой причиной возвышения его отца: с этого времени он получил прозвище spintria, сохранившееся за ним и впоследствии; прозвище это выдумал Тиверий для обозначения одного из наиболее чудовищных видов разврата.

Царствование его было царствованием шутов, конюхов, а в особенности одного вольноотпущенника Азиатика. Последний уже с ранней молодости был связан с Вителлием узами взаимной педерастии. Hunc adolesccnulem mutua libidine constupratum. Однажды Азиатик почувствовал отвращение к Вителлию и покинул его. Впоследствии Вителлий снова отыскал его в Пузолле и велел заковать в кандалы; но потом освободил его и возобновил с ним свою связь. Сделавшись императором, он однажды публично за столом положил перед Азиатиком золотое кольцо — знак всаднического достоинства.

Коммод — Был так же развратен и преступен, как Калигула и Нерон. Историк Ламприд пишет, что он был «бесстыден, зол, жесток, сластолюбив и осквернял даже свой рот». Turpis, improbus, crudelis, libidinosus, ore quoque pollutus, constupratus fuit. Он устроил из своего дворца дом разврата и привлекал туда самых красивых и молодых женщин, которые становились как бы рабынями публичного дома и служили ему средством для удовлетворения самых грязных вожделений. Popinas et ganeas in palatinis semper aedibus fecit; mulierculas formae scitioris, ut prostibula mancipia lupanarium pudicitiae contraxit. Он жил с шутами и с публичными женщинами; он посещал дома разврата, и там, одетый в костюм евнуха, разносил по комнатам воду и прохладительные напитки.

Рядом с ним в колеснице, на которой он впервые въехал в Рим, сидел его любовник, омерзительный Антер, которого он осыпал самыми грязными ласками. С этим Антером Коммод имел обыкновение проводить часть ночи в притонах Рима, откуда выходил всегда в пьяном виде.

В своем дворце он содержал несколько сот женщин, среди которых были и матроны и проститутки; он имел кроме того много наложниц из самых различных слоев общества; все они были предназначены для удовлетворения его грязных страстей. Ежедневно мужчины и женщины приглашались в качестве гостей к его столу и на его императорские оргии. То он приказывал своим наложницам предаваться отвратительному виду разврата — сафизму; то устраивал себе жилище общего совокупления представителей обоих полов. Ipsas concubinas suas sub oculis suis stuprari jibebat; nec irruentium in se iuvenum caredat infamia, omni parte corporis atque ore in sexum utrumque pollutus. Он осквернял всех, кто только находился при нем, и сам осквернялся всеми, omne genus hominum infamavit quod erat secum et ad omnibus est infamatus. Особенно любил он развратничать с одним вольноотпущенником, получившим имя Onon'а к силу некоторых физических особенностей, делавших его похожим на осла.

До того, как он начал развратничать со своими презренными любимцами, он изнасиловал своих сестер и родственников и жалел, что ему не удалось сделать того же со своею матерью.

По словам Иродиана, Коммод не был в состоянии долго вести такую развратную жизнь; он нажил болезнь, выразившуюся в больших опухолях в паху и многочисленных красных пятнах на лице и на глазах; случай заболевания сифилисом, вызванным половыми эксцессами и противоестественными привычками.

Гелиогабал — Это было воплощение пороков и противоестественного безумия. Он облачался в женские одежды, увешивал себя драгоценностями и полагал свою славу в том, что отдавался решительно каждому, приходившему к нему. Он был достойным сыном куртизанки Семиамиры и Каракаллы. Он заставлял искать по всей Империи таких мужчин, у которых выдающиеся физические качества соединились бы с сладострастием куртизанки. На цирковых играх он выбирал наиболее крупных гладиаторов, чтобы сделать их соучастниками своих гнусностей. Там же в цирке он однажды обратил внимание на нескольких конюхов, которых он заставил принять участие в его грязных пирах; к одному из этих конюхов, Гиероклу, он питал такую страсть, что публично дарил ему самые омерзительные ласки. Hieroclem vero sic amavit ut eidem oscularetur inguina.

Чтобы иметь возможность выбирать себе любовников, обладавших привлекательными для него качествами, ut ex eo conditiones bene vastatorum hominum colligeret, он устроил в своем дворце общественные бани, где купался со всем населением Рима. С этой же целью он ежедневно посещал все дома терпимости, набережные Тибра и переулки.

Людей, обладавших огромными половыми органами, он возвышал до наиболее высоких чинов. Commendabos sidi pudibilium enormitate membrorum.

Однажды он встретил раба гигантского роста, обладавшего атлетическими формами. Он увлек его за собой, несмотря на то, что раб еще был покрыт дорожной пылью, и тотчас же водворил его в своей спальне.

На следующий день он торжественно отпраздновал свадьбу. Вот что говорит об этом историк Кассий: «Гелиогабал заставлял своего мужа дурно с ним обращаться, ругать его и бить с такой силой, что на его лице часто оставались следы полученных ударов. Любовь Гелиогабала к этому рабу не была слабым и временным увлечением; наоборот, он питал к нему такую сильную и постоянную страсть, что вместо того, чтобы сердиться на него за побои и грубости, он еще нежнее ласкал его. Он хотел провозгласить его Цезарем, но мать и дед его воспротивились этому распутному и сумасшедшему намерению».

Но этот раб не был единственным, кого император выделял из общего числа своих любовников. Он имел соперника в лице повара Аврелия Зотика, которому Гелиогабал дал высокое придворное звание только потому, что ему заочно восхваляли его физические достоинства. «Когда Аврелий впервые появился во дворце, — пишет Кассий, — Гелиогабал бросился к нему навстречу с лицом, покрасневшим от волнения; Аврелий, приветствуя, по обычаю назвал его императором и господином; тогда Гелиогабал повернул к нему голову, бросил ему сладострастный взгляд и с нежностью, свойственной женщинам, сказал: «Не называй меня господином, ведь я женщина!» Он увлек его с собой в баню и там убедился, что рассказы о его удивительных физических достоинствах не преувеличены; вечером он ужинал в его объятиях, как его «любовница».

Многое можно было бы еще рассказать об этом порочном первосвященнике Солнца, о его сношениях с жрецами Кибелы (богиня земли) и с представителями мужской и женской проституции. Но и сказанного более чем достаточно, и мы этим заканчиваем историю разврата Цезарей и других тиранов древнего Рима; пусть читатель сам представит себе, как низко должен был пасть народ, имевший подобных властителей.

Из картины гнусностей римских императоров можно сделать некоторые выводы а именно: можно с уверенностью сказать, что нравы государей имели сильное влияние на нравы подвластных им народов, развращенность аристократии оказала гибельное влияние на низшие общественные слои, а придворная проституция своим примером несомненно заражала все слои общества.

Ученый Бартелеми выражает эту мысль в своем «Вступлении к путешествию по Греции»: «Чем ниже падают люди, стоящие во главе государства, тем глубже влияние, оказываемое их падением. Развращенность низших слоев легко устранима и усиливается только вследствие невежества, потому что развращенность не передается от одного класса общества к другому; но когда она проникает в сферу носителей власти, она устремляется оттуда вниз и в этом случае ее действие гораздо сильнее, чем действие законов; можно смело сказать, что нравы всего народа зависят единственно от нравов правителей его[92].

По этой именно причине во все эпохи и у всех народностей самодержавие было причиной величия и славы, но оно же подавало пример моральной распущенности и способствовало развитию проституции. Но иначе и быть не могло, когда человеку, воспитанному в лести, вручалась власть правителя, которая позволяла ему по собственному капризу раздавать милости, богатства и оказывать предпочтение, когда к трону и алькову правителей приближали видных куртизанок, бывших послушным орудием в руках честолюбивой придворной знати.

Но ученые не всегда считали этих опасных и жестоких сатиров ответственными за то, что они делали. До некоторой степени их психология действительно носит болезненный характер, а сами эти люди подлежат ведению судебной медицины. Подобно многим другим правителям и вельможам, как например, маршалу Жилль де Ретц или известному маркизу де Сад, они были подвержены жестокой форме болезненного полового извращения, основными признаками которого Балль считает: ненасытную половую страсть в форме жестокости[93], равнодушие, с которым виновные не пытаются даже скрывать или отвергать свои гнусности, и почти постоянно обнаруживаемые при вскрытиях повреждения частей нервных центров.

Пастух по имени Andre Pichel был привлечен к суду за то, что изнасиловал, убил и разрезал на куски нескольких маленьких девочек. Он сам рассказал суду о своем деянии и добавил, что ощущает часто желание оторвать кусок человеческого мяса и съесть его. Один виноградарь, 24 лет, внезапно покинул своих родителей под предлогом искания работы. Побродив восемь дней в лесу, он встретил маленькую девочку, которую изнасиловал, а затем убил; не удовольствовавшись ужасным изувечением ее половых органов, он разорвал ей грудь и съел ее сердце. Эскироль, производивший вскрытие тела этого человека, констатировал прирощение мягкой мозговой оболочки к мозговому веществу и признаки чего-то вроде воспаления мозга. В других случаях подобного рода наблюдался и типичный менингит.

И действительно, чем иным, кроме импульсивного сумасшествия и извращения полового инстинкта можно объяснить жестокости этих людей, которые в различные исторические эпохи как бы совмещали в себе половую извращенность целых народов? Жестокости Жилль де Лаваля де Ретц являются потрясающим примером этой господствовавшей в XV веке мании приапизма. Этот могущественный феодал, вернувшись после французской кампании в свой замок в Бретани, в течение нескольких лет принес в жертву своим противоестественным страстям более восьмисот детей! За эти преступления он был привлечен к церковному суду Бретани. Он признался в своих грехах и написал Карлу VII письмо, в котором рассказывает свою историю.

Это письмо — настоящее клиническое наблюдение, и поэтому оно заслуживает быть приведенным здесь:

«Я не знаю, пишет он, — но мне кажется, что только мое собственное воображение заставило меня так действовать, для того, чтобы испытать удовольствие и сладострастие; и действительно я испытывал наслаждение, без сомнения, посылаемое мне дьяволом. Восемь лет тому назад мне пришла в голову эта дьявольская идея…

Случайно в библиотеке дворца я нашел латинскую книгу, описывавшую жизнь и нравы римских Цезарей; книга эта принадлежала перу историка и ученого Светония. Она была украшена многими, хорошо исполненными рисунками, изображавшими грехи этих языческих императоров. Я прочел в ней, что Тиверий, Каракалла и другие цезари забавлялись с детьми и что им доставляло удовольствие мучить их. Прочтя все это, я пожелал подражать этим цезарям и в тот же вечер начал этим заниматься, следя по рисункам, бывшим в книге.»

Он признается, что истреблял детей, «воспламененный жаждой наслаждений»; детей убивали его слуги, ножами или кинжалами перерезали им горло и отделяли голову от туловища, или же разбивали им головы ударами палок и других предметов; не раз он отрывал или приказывал отрывать у них члены, чтобы найти внутренности, или привязывал их к железному крюку, чтобы удавить их и заставить умирать медленной смертью; когда они таким образом томились в предсмертных мучениях, он насиловал их и часто уже после их смерти наслаждался, смотря на красивые головы этих детей. Далее он продолжает:

«Останки же тел сжигались у меня в комнате, за исключением нескольких наиболее красивых голов, которые я сохранял как реликвии. Я не могу и точности сказать, сколько детей было таким образом убито, но думаю, что не менее 120 в год. Часто я упрекаю себя и жалею, что шесть лет тому назад оставил службу вам, высокочтимый господин, потому что, оставаясь на службе, я не совершил бы столько злодеяний; но я должен признаться, что был принужден удалиться в свои владения, вследствие странной, бешеной страсти и вожделения, которое я почувствовал к вашему дофину; страсти, которая однажды едва не заставила меня убить его, как я впоследствии убивал маленьких детей, подстрекаемый дьяволом. Я заклинаю вас, мой грозный господин, не дать погибнуть вашему покорному камергеру и маршалу Франции, который хочет путем искупления своих грехов спасти свою жизнь, вопреки правилу Кармы».

Несмотря на это письмо, он был осужден и сожжен в 1440 г. в Нанте. Возможно, что в данное время не решились бы казнить подобное чудовище, признав его невменяемым. Судебная медицина и психиатрия с течением времени все чаще берет под свою защиту людей развращенных и извращенных, считая их подлежащими своей компетенции.

К несчастью, коронованные безумцы не подлежат суду.

Этруски, Самниты, а также жители Великой Греции первые познали порок педерастии и передали его римлянам. Не нужно удивляться, что после позорных оргий императоров, мужчины и дети из низших классов предавались проституции и пассивно подчинялись грубым страстям развратного. Скоро в домах разврата было уделено одинаковое количество комнат как для девушек, так и для юношей.

Закон допускал как продажную любовь куртизанок, так и педерастию и прочие противоестественные отношения. По закону налог взымался как с женской проституции, так и с мужской. Но существовало единственное ограничение, согласно которому все должны были щадить людей свободнорожденных[94], эти же последние имели полное право насиловать рабов, мужчин и мальчиков, не принадлежащих к гражданам. Это ограничение предписывалось законом Скантиния, поводом к изданию которого послужила попытка изнасиловать сына патриция, Метелла.

Закон предоставлял таким образом полную свободу посягательств граждан на несчастных илотов римской цивилизации, и во многих аристократических семьях сыновья получали юного раба-наложника, с которым они удовлетворяли свои зарождавшиеся страсти. «Эпиталама Юлии и Маллия», написанная Катуллом[95], дает замечательное изображение того бесстыдства и нравственной распущенности, с которой семьи патрициев обращались с побежденными народностями, с вольноотпущенными и вообще со всеми несчастными, которые были ниже их. В латинском языке появилось выражение pueri meritorii, служившее названием детей, предназначавшихся для мужской проституции, достигнув известного возраста, они получали название pathici, ephebi, gemelli. Приученные с детства к этому печальному ремеслу, для которого, казалось, они были рождены, они завивали свои длинные волосы, лишали лицо растительности, опрыскивались духами и придавали своим манерам женственность. Из их среды набирались шуты, танцоры и мимы, которые назывались cinoedi и по большей части подвергались кастрации, производившейся или цирюльниками, tonsores, или торговцами евнухов — mangones. Операцию эту делали часто в детстве: ab udere raptus puer, говорит Клавдий; тоже самое высказывает Марциал в своих стихах:

Rapitur castrandus ab ipso
Ubere: suscipiunt matris post viscera poenoe.

Но иногда кастрация производилась в зрелом возрасте, ut mentulasiones essent, чтобы предоставить римлянам, по выражению Св. Иеронима, securas libidinationes (безопасное распутство).

Ювенал часто говорит об этом в своей сатире на женщин. В другой своей сатире он замечает, что жестокая власть тирана никогда не проявлялась на безобразных детях: между патрицианскими юношами, которых с вожделением преследовал Нерон, не было ни одного хромого, горбатого, или золотушного.

«Nullus ephebum
Deformem soeva castravit, in arce tyrannus,
Nec proetextatum rapuit Nero loripedem, nec
Strumosum atque utero pariter gibboque tumentem».

Но евнухи этого рода служили не только женщинам, они привлекали к себе и мужей педерастов, poedicones, о которых сложилась пословица:

Inter faeminas viri et inter viros faeminae.

«Наконец, — говорит Дюфур, — чтобы хорошо понять привычку римлян к этим ужасам, нужно помнить, что они хотели испытать с мужчинами все наслаждения, какие могли доставить женщины, и кроме того еще и другие, особенные наслаждения, каких этот пол, законом природы предназначенный для служения любви, не мог дать им. Каждый гражданин, независимо от благородства его характера или высокого социального положения, держал у себя в доме на глазах родителей, жены и детей гарем из молодых рабов. Рим был переполнен педерастами, которые продавались так же, как и публичные женщины, домами, предназначенными для этого рода проституции, и сводниками, которые занимались тем, что с большой для себя выгодой поставляли для гнусных целей толпы рабов и вольноотпущенников».

В одной из глав Сатирикона латинский писатель[96] дает нам разительную картину нравов, которая является чрезвычайно интересным документом для истории проституции. Аскильт, рассказывая о почтенном старце, которого он встретил ночью, бродя по Риму, говорит:

«Едва приблизившись ко мне, этот человек держа в руке свой кошелек, предлагал мне продать ему ценою золота мое бесчестье; старый развратник привлекал уже меня к себе развратной рукой и, несмотря на силу моего сопротивления… вы понимаете меня, мой друг Эвкольп? Во время рассказа Аскильта появляется старик, о котором он рассказал, в сопровождении довольно красивой женщины. Увидя Аскильта, он говорит ему: — «В этой комнате нас ждет наслаждение; будет борьба, вы увидите, как это приятно; выбор роли зависит от вас». Молодая женщина также уговаривала его пойти с ними. Мы все дали себя уговорить и следуя за нашими проводниками, прошли через ряд зал, в которых разыгрывались самые похотливые сцены сладострастия.

Люди боролись и боролись с такой яростью, что казались опьяненными сатириконом. При нашем появлении они усилили свои сладострастные движения, чтобы вызвать в нас желание подражать им.

Вдруг один из них, поднял до пояса одежды, бросается на Аскильта и повалив его на соседнюю кровать, пытается изнасиловать. Я бросаюсь на помощь несчастному, и совместными усилиями нам удается отразить это грубое нападение.

Аскильт бежит к двери и скрывается, а я один начинаю бороться с этими необузданными развратниками; но перевес силы и храбрости на моей стороне, и я, отразив новое нападение, остаюсь целым и невредимым».

Такова картина распущенности римских нравов, начертанная любимцем Нерона — Петронием — Arbiter elegantiarum, то есть заведывавшим развлечениями Нерона. Если легкомысленный, но все же правдивый автор Сатирикона, сладострастный придворный, бывший божком развращенного двора, мог нам дать подобную картину эротического неистовства своих сограждан, то можно с уверенностью сказать, что Ювенал (вопреки утверждениям некоторых моралистов) не перешел границ правды в своих бессмертных сатирах.

Отнюдь не желая оправдывать института легализированной проституции, мы вправе спросить себя, до чего бы дошли эти люди времен Империй для удовлетворения своих циничных страстей, не будь проституции?

Но эти страсти удовлетворялись не только с помощью cinaedes и pathici; самый утонченный разврат служил для удовлетворения похоти мужчин и женщин.

Римлянам даже более, чем грекам, передались пороки Финикия и Лесбоса — irrumare, fellare ucunnilingere. Нужно прочесть эпиграммы Марциала и Катулла, жизнеописание Цезаря и главным образом, Тиверия, чтобы получить полное историческое освещение этого вопроса, которое подтверждают нам гравюры, картины и скульптуры, сохранившиеся от латинской цивилизации, как живые памятники проституции времен Римской Империи.

К описаниям, данным нами в труде «Медицина и нравы античного Рима, по латинским поэтам», мы ничего не можем более добавить.

Отметим еще, впрочем, что эти пороки были занесены в Грецию финикиянами, а в Италию перешли из Сирии[97], как говорит поэт Озон в одной из своих эпиграмм.

Свидетельства историков, писавших о проституции, дали повод Шатобриану написать красноречивую главу о нравах древних народов[98]. Он показал нам римлян во всей их развращенности: Impios infamia turpississima, как энергично выражается латинский писатель[99]. Далее он добавляет: «Были целые города, всецело посвященные проституции. Надписи, сделанные на дверях домов разврата, и множество непристойных изображений и фигурок, найденных в Помпее, заставляют думать, что Помпея была именно таким городом. В этом Содоме были, конечно, и философы, размышлявшие о природе божества и о человеке. Но их сочинения больше пострадали от пепла Везувия, нежели медные гравюры Портичи. Цензор Катон восхвалял юношей, предавшихся порокам, воспетым поэтами. Во время пиршества в залах всегда стояли убранные ложа, на которых несчастные дети ожидали окончания пиршества и следовавшего за ним бесчестия. Transeo puerorum infelicium greges quos post transacta convivia aliae cu biculi contimeliae exspectant[100].»

Историк IV века Аммиен-Марцелин[101], нарисовав верную картину римских нравов, показывает до какой степени бесстыдства дошли они. Говоря о потомках наиболее знаменитых и прославленных родов, он пишет:

«Возлежа на высоких колесницах, они обливаются потом под тяжестью одежд, которые, впрочем, настолько легки, что приподымают бахрому и открывают тунику, на которой вышиты фигуры всевозможных животных. Чужеземцы! Идите к ним; они забросают вас расспросами и ласками. Они объезжают улицы, сопровождаемые рабами и шутами… Впереди этих праздных семей выступают закопченные дымом повара, за ними следуют рабы и прихлебатели; шествие замыкают отвратительные евнухи — старые и молодые, с бледными и багровыми лицами.

Когда раба посылают справиться о чьем-нибудь здоровье, он не имеет права войти в жилище, не обмывшись с головы до ног. Ночью единственным убежищем для черни служат таверны или протянутые над местами зрелищ полотна: чернь проводит время в азартных играх в кости или дико забавляется, издавая носом оглушительные звуки.

Богачи отправляются в баню, покрытые шелком и сопровождаемые пятьюдесятью рабами. Едва войдя в комнату для омовений, они кричат: «Где же мои прислужники?» Если здесь случайно находится какая-нибудь старуха, в былое время торговавшая своим телом, они бегут к ней и пристают со своими грязными ласками. Вот вам люди, предки которых объявили порицание сенатору, поцеловавшему свою жену в присутствии дочери!

Отправляясь в летнюю резиденцию или на охоту, или переезжая в жаркие погоды из Путеол в Кайетту в свои разукрашенные шалаши, они обставляют свои путешествия так же, как некогда обставляли их Цезарь и Александр. Муха, севшая на бахрому их позолоченного опахала, или луч солнца, проникший сквозь отверстие в их зонтике, способны привести их в отчаяние. Цинцинат перестал бы считаться бедняком, если бы, оставив диктаторство, стал обрабатывать свои поля, столь же обширные, как пространства, занятые одним лишь дворцом его потомков.

Весь народ не лучше сенаторов; он не носит сандалий на ногах и любит носить громкие имена; народ пьянствует, играет в карты и погружается в разврат: цирк — это его дом, его храм и форум. Старики клянутся своими морщинами и сединами, что республика погибнет, если такой-то наездник не придет первым, ловко взяв препятствие. Привлеченные запахом яств, эти властители мира бросаются в столовую своих хозяев, вслед за женщинами, кричащими, как голодные павлины».

Схоластик Сократ (учитель красноречия), которого цитирует Шатобриан, говорит, что распущенность римской полиции не поддается описанию. Об этом свидетельствует событие, случившееся в царствование Феодосия: императоры воздвигли огромные здания, в которых находились мельницы, моловшие муку и печи, в которых пекли хлеб, предназначенный для раздачи народу. И вот множество кабаков открылось около этих зданий; публичные женщины завлекали сюда прохожих; едва переступив порог, эти жертвы проваливались через люк в подземелья. Они были обречены до конца дней своих оставаться в этих подземельях и вращать жернова; родные этих несчастных никогда не могли узнать, куда они исчезли. Один из солдат Феодосия, попавший в эту западню, с кинжалом бросился на своих тюремщиков, убил их и убежал из этого плена. Феодосий повелел срыть до основания здания, в которых скрывались эти вертепы; он уничтожил также дома терпимости, предназначенные для замужних женщин.

«Обжорство и распутство господствуют везде» — говорит он, — «Законные жены вынуждены находиться среди наложниц, хозяева пользуются своей властью, чтобы заставить своих рабов удовлетворять их желания[102]. Гнусность царит в этих местах, где девушки не могут более оставаться непорочными. Повсюду в городах множество притонов разврата, посещаемых одинаково часто как женщинами из общества, так и женщинами легкого поведения. Они смотрят на этот разврат, как на одну из привилегий своего происхождения, и равно хвастают как своей знатностью, так и непристойностью своего поведения. Девушки-рабыни массами продаются в жертву разврату. Законы рабства содействуют этой гнусной торговле, совершающейся почти открыто на рынках.»

Проституция гетер и куртизанок вносила деморализацию в семью. Знатные куртизанки привлекали к себе отцов семейств, и законным женам, часто приходилось жертвовать честью, чтобы состязаться со своими соперницами в достижении кратковременной благосклонности мужей. Они считают особым счастьем отнять у своих соперниц хоть частицу того фимиама и тех ласк, которыми их мужья осыпают своих любовниц; с этой целью матроны, подобно meretrices, появляются на священных дорогах. Матроны мечтают о том, чтобы иметь такие же носилки, возлежать на таких же богатых подушках и быть окруженными таким же блестящим штатом слуг, как и куртизанки. Они перенимают их моды, подражают их экстравагантным туалетам и, главное, тоже хотят обзавестись любовниками из какого угодно слоя общества, какой угодно профессии: патриций или плебей, поэт или крестьянин, свободный или раб — все равно. Говоря коротко, гетеры и куртизанки создают проституцию матрон. Валькнер говорит об этом следующее: «Прислужницы, сопровождавшие жалкие носилки, на которых они возлежали в самых непристойных позах, удалялись, как только к носилкам приближались женоподобные юноши, effeminati. Пальцы этих юношей сплошь унизаны кольцами, тоги изящно задрапированы, волосы расчесаны и надушены, а лицо испещрено маленькими черными мушками, теми самыми, при помощи которых и наши дамы стараются придать своему лицу пикантность. Здесь же иногда можно было встретить гордых своей силой мужчин, старавшихся костюмом подчеркнуть свое атлетическое телосложение. Их быстрая и воинственная походка представляла собой полный контраст с чопорным видом, медленными, размеренными шагами, с которыми выступали эти юнцы, которые рисуясь своими тщательно завитыми волосами и накрашенными щеками, бросают вокруг себя сладострастные взгляды. К этим двум видам гуляющих принадлежали чаще всего либо гладиаторы, либо рабы. Женщины знатного происхождения иногда выбирали себе любовников именно из этих низших классов общества, когда как молодые и прекрасные их соперницы отказывали мужчинам своего круга, уступая исключительно знати из сенаторов».

Действительно, знатные римлянки выбирали себе любовников чаще всего из тутов, гладиаторов и комедиантов. В своей 6-й сатире Ювенал описал историю этой постыдной проституции, о чем мы, впрочем, уже упоминали в нашем труде «Медицина и нравы древнего Рима». Не щадят римлянок и злые эпиграммы древних поэтов. У Петрония они изображены в таком же виде: они ищут объекта для своей любви исключительно среди подонков общества, так как страсти их вспыхивают только при виде рабов или слуг в подобранных платьях. Другие без ума от гладиатора, запыленного погонщика мулов или гримасничающего на сцене шута. «Моя любовница, — говорит Петроний, — из числа именно таких женщин. Она в сенате совершенно равнодушно проходит мимо первых четырнадцати рядов скамеек, на которых сидят всадники, и подымается в самые верхние ряды амфитеатра, чтобы среди черни найти предмет для удовлетворения своей страсти».

Когда азиатские нравы особенно сильно распространились среди римского общества, римские женщины стали руководиться принципом Аристипа: Vivamus, dum licet esse, bene. Единственной целью их жизни были удовольствия, празднества, цирковые игры, еда и разврат. Столь любимые ими commessationes (пиршества) продолжались с вечера до зари и были настоящими оргиями, находившимися под покровительством Приапа, Комуса, Изиды, Венеры, Волюпий и Любенции и кончавшимися пьянством и развратом до полного изнеможения. День же они посвящали сну и бесстыдным забавам в общественных банях.

Наиболее точную картину пороков и разврата римского народа дают поэты-сатирики и особенно «Сатирикон» Петрония. Здесь мы находим и соперничество двух мужчин, влюбленных в одного и того же гитона; здесь и публичное изнасилование, совершенное этим жалким гитоном над малолетней Паннихис, которая, несмотря на свои семь лет, уже была посвящена в тайны проституции; здесь же отталкивающие сцены между старой колдуньей и разочарованным, импотентным юношей; здесь и пир старого развратника Тримальхиона со всей утонченностью богатства и тщеславия, с чисто животной прожорливостью и разнузданной роскошью. В промежутке между одним блюдом и другим акробаты разыгрывают свои гнусные пантомимы, шуты исполняют какой-нибудь острый, пряный диалог; индийские алмеи, совершенно обнаженные под своими прозрачными плащами, исполняют свои сладострастные танцы, шуты похотливо кривляются, а пирующие замирают в эротических объятиях. Для довершения картины Петроний не забывает описать нам и хозяйку дома Фортунату, законную жену амфитриона; эта матрона предается разврату с Сцинтиллой, женой Габинна, гостя Тримальхиона. Это начинается перед десертом, когда винные пары уже изгнали последний остаток стыда перед гостями.

«Господин подает знак, и все рабы три или четыре раза призывают Фортунату. Наконец, она появляется. Ее платье перехвачено бледно-зеленым поясом; под платьем видна ее вишневого цвета туника, ее подвязки с золотыми шпурами и туфли с золотым шитьем. Она ложится на то же ложе, которое занимала Сцинтилла, и последняя по этому поводу выражает ей свое удовольствие. Она обнимает ее, входит с ней в самую интимную связь и через некоторое время отдает Сцинтилле свои браслеты… Потом, сильно опьяневшие, обе любовницы начинают чему-то смеяться и бросаются друг другу на шею. Когда, таким образом, они лежат тесно прижавшись друг к другу, Габинн схватывает Фортунату за ноги и переворачивает ее вверх ногами на кровати. «Ах! — вскрикивает она, видя, что ее юбки поднимаются выше колен; затем, она быстро оправляется, снова бросается в объятья Сцинтиллы, прячет свое лицо под ее красным покрывалом, и это раскрасневшееся лицо придает Фортунате еще более бесстыдный вид»[103].

Что же, однако, еще придумать, чтобы достойно закончить эту вакхическую ночь? Отдаться разве последним ласкам перед сделанной из теста фигурой Приапа и, подымаясь на ложе, кричать: «Да защитит небо императора — отца отечества! Consurreximus altius, et Augusto, patriae, feliciter! diximus.»

Но это еще не все. Любовницы уже собирались уходить, когда Габинн стал восхвалять одного из своих рабов, кастрата, обладающего, несмотря на свое косоглазие, взглядом Венеры… Сцинтилла прерывает его и делает сцену ревности, обвиняя его в том, что он из ничтожного раба сделал своего любовника. В свою очередь Тримальхион покрывает поцелуями одного из рабов. Тогда Фортуната, оскорбленная попиранием своих супружеских прав, осыпает мужа ругательствами, кричит на него во весь голос и называет его мерзким, отвратительным за то, что он предается такому постыдному разврату. В заключение всех ругательств она обзывает его собакой. Выведенный из терпения, Тримальхион бросает в голову Фортунаты чашу; она подымает крик…

Здесь мы можем, кажется, остановиться, так как этой картины вполне достаточно, чтобы наши читатели могли составить себе ясное понятие о нравах римской аристократии. Правда, Сатирикон Петрония — только роман, а не исторический документ, и действующие лица его вымышлены; но роман этот обнаруживает близкое знакомство автора с римскими нравами. В символических сценах, так талантливо и смело написанных им, мы вполне вправе видеть картину скандальных ночей при дворе Нерона. И блестящая сатира так метко попала в цель, что римский Сарданапал немедленно подписал смертный приговор ее автору. Да и многим ли отличается описание римского общества в Сатирах Петрония от описаний, сделанных римскими историками? Эвкольп и Аскильт — одни из многих развратников, описанных Марциалом. Предметом описания Квартиллы служит никто иная, как куртизанка Субура, а Эвкольп принадлежит к типу тех тщеславных поэтов, которыми был переполнен Рим. Хрилис, Цирцея и Филумен — все это действительно существовавшие, не выдуманные типы. Наконец, Тримальхион дает нам яркую характеристику дерзости, низменности чувств и смешного тщеславия выскочки, скороспелого миллионера, который хочет удивить свет пышностью дурного тона и шумной щедростью, чем только возбуждает ненависть своих друзей и гостей. Одним словом, все эти герои не выдуманы, все эти положения взяты из действительности, все это картины с натуры.

Что же касается других сцен оргии, происходивших на празднествах Тримальхиона, то приблизительно то же мы читаем в более сокращенном изложении, у Ювенала, Светония, Тацита и многих других латинских авторов, которые имели смелость разоблачить все те бесчинства, какие происходили в домах патрициев и при дворе Цезарей.

Цицерон в одной из своих речей обозначил все это следующими, почти равнозначущими словами: Libidines, amores, adulteria, convivia, commessationes.

Примечания:

1

В музее Брока имеется очень много относящихся сюда анатомических препаратов; назовем некоторые из них: две женские tibiae с типичными сифилистическими экзостозами (по Брока, Царро, Лансеро и пр.) Они добыты при раскопках в Солютрэ, принадлежат женскому скелету и найдены среди стертого камня, относящегося к каменному периоду, как это показывают найденные здесь же реберные кости и отточенные куски кремня. Сифилитические экзостозы на обломке лобной кости из кургана в Меласси; множество экзостозов на внутреннем крае tibiae и на нижней artic. peronae-tibialis, детский череп с зубами, носящими следы детского сифилиса в виде горизонтальных борозд; правая половина затылочной кости с прободениями, образованными сифилитическим craniotabec; детская затылочная кость из Буйасака с многочисленными следами костного сифилиса и пр.

6

Архив патологии Вирхова. Март 1883, стр. 448.

7

Мемуары академии надписей и искусств, т. 31, стр. 136. 17

8

Драгоценный документ, относящийся к культу Лингама, доставил мне Бюрти, который много работал по истории Индии. Это — индийская миниатюра с раскрашенным рисунком Лингама. Она предназначалась служить заглавным украшением для какого-то мистического романа и изображает сад с массой дичи, красного зверя и птицы. Знатный муж нагнулся и преследует вытянувшую шею змею. На террасе, перед белой молельней играют музыканты. Дверь туда открыта и под стрелков свода находится огромный Лингам из черного дерева, украшенный цветами красного лотоса, который поддерживает венок из белых цветов. Он лежит на чем-то вроде алтаря, сделанном из двух кубов белого камня, украшенных рисунками и золотом. Его сторожит сидящая черная обнаженная фигура с чем-то вроде тиары на голове; у ее ног извивается змея naja. Вокруг молельни, цельная кровля которой заканчивается золоченым трезубцем, идет раскрашенная красной краской баллюстрада; на баллюстраду ведет несколько ступенек.

9

Reynal, Histoire philosophique de Deux-indis.

10

Пример того, как религиозная проституция постепенно превращалась в проституцию легальную (общественную).

61

История проституции. Дюфур.

62

Отдельно взятый Фаллус носил имя Мутуна, вместе же с Гермесом или термами он назывался Приапом.

63

Civil. Dei, lib.6, cap.9.

64

De falsa religione lib.1.

65

Lib.4. стр. 131.

66

Voti solutio

Cur pictum memori sit in tabella

Membrum quaeritis unde procreamur?

Cum penis mihi forte loesus essei,

Chirurgique manum miser timerem

Dui me legitimis, nimisque magnis

Ut phoebo puta, filioque Phoeoi

Curatam dare mentulam verebar,

Huic dixi: fer opem, Priape, parti,

Cupis tu, pater, ipse par videris:

Qua salva sine sectione facta,

Ponetur, tibi picta, quam levaris,

Parque, consimilisque, concolorque.

Promisit forte: mentulam movit

Pro nutu deus et rogata fecit.

Priaperesa n 37.

67

Flora, cum magnas opes ex arte meretricia guaesivisset, populum scripsit haeredlem, certamque pecuniam reliquit, cujus ex annuo foenere suus natalis dies celebraretur editione ludorum, quos appellant Floralia. Celebrautur cum omni iascivia. Nam praeter verborum licentiam, puibus obscoenitas omnis effunditur, exuuntur etiam vestibus populo flagitante meretrices quae tune mimarum funguntur officio et in conspectu populi, usque ad satietatem impudicorum hominum cum pudeudis motibus detinentur.

68

В тексте они названы pana, т. е. вакханалии, а не panem.

69

Dulaur, Les divinites generatrices ou le culte de Phallus. Paris. 1805.

70

Тит Ливий 4 т. кн.9.

71

Medicin et moeurs de Rome, d'apres les poetes latiins.

72

Чтобы избавить своих любовников от ответственности перед законом за прелюбодеяние, замужние женщины надевали знак, отличавший проститутку — белокурый парик.

73

В некоторых лупанариях имелся балкон, где собирались все обитательницы в кричащих туалетах, с венками из цветов на голове и с миртовой ветвью в руке.

74

Lib.II cap.2 tit.1.

75

Symphosianus. Histoire d'Apollonius de Tyr.

76

Petronius. Satyricon cap.VIII.

77

Сальпе, obstetrix, о которой говорит Плиний (кн.28) прописывала для устранения полового бессилия обмакнуть семь раз в кипящем масле половые органы осла и натирать себе потом этим маслом половые органы.

78

Жидкость, истекающая из половых органов кобылы после случки.

79

Eryngion campestre — растение из семейства зонтичных, известное в простонародии под именем левого синеголовника или чертополоха, форма его корня, по словам Плиния (кн.20). напоминает собой половые части мужчины и женщины. (Не смешивать эту Сафо с Сафо Митиленской).

80

I. Послание к римлянам.

81

Петроний. Сатирикон. Гл. CXXXVIII.

82

Sabatier, Legislation romaine. Terasson, Histoire de la jurisprudence romaine.

83

Жены сенаторов и всадников добились того, что их стали регистрировать в списках эдилов в качестве meretrices; это избавляло их от позора семьи и суровых наказаний и в то же время позволяло им вести нравившуюся им распутную жизнь. Вот что говорит по этому поводу Тацит, Анналы, lib.II, Cap.XXXV: «В этом году сенат принял решительные меры против распутства женщин. Занятие проституцией было воспрещено женщинам, которые имели деда, отца или мужа из сословия всадников; мера эта была вызвана тем, что Вестилия, принадлежащая к преторской семье, записалась у эдилов в списки публичных женщин. (Tam Vestilia praetoria familia genita, licentiam sturpi apud aediles vulgaverat); у предков наших был обычай, по которому женщина считалась достаточно наказанной уже тем, что ее позор объявлялся во всеобщее сведение. (More inter veteres recepto, qui satis poenarum adversum impudicas in ipsa professione flagitii credebant).

84

De ritu nupliarum, Lib.XXII, tit.2

85

Приказ о проститутках Домициана, как и приказы Августа и Тиберия, были ничем иным, как актами лицемерия. Эти коронованные чудовища, вступая на трон, старались принять наружно добродетельный вид, и казалось, исключительно были заняты наблюдением за чистотой нравов. В то же время сами они являли пример самых грязных проявлений чувственности… По этому поводу Сабатье говорит: «Какое влияние могут оказать законы на улучшение нравов, когда эти нравы явно оскорбляются теми самыми, кто создает законы?

86

Светоний, сар.4. Двенадцать Цезарей.

87

Светоний. Жизнь двенадцати Цезарей. Гл.1. XVIII след.

88

Гл. XLIII, XLIV, XLV.

89

Алоиза древности. От нее сохранились только цитаты у Марциала и в «Приапейях».

90

Непристойные сатиры похотливого свойства, исполнявшиеся в Ателле.

91

Светоний, жизнь Нерона, гл. ХХVIII.

92

Анархарсис, стр.272.

93

Подобные наклонности могут довести до каннибализма и антропофагии. Один германский автор приводит случай с человеком, у которого половина груди была съедена страстной женщиной.

94

Дюпуи. Медицина и нравы Античного Рима по латинским поэтам.

95

Римлянин по имени Папирий был осужден за совершение акта педерастии над свободнорожденным (ingenu) Публицием; Публий почти так же был осужден за аналогичное деяние, совершенное им над другим ingenu. Моргус, военный трибун, был осужден за то, что не пощадил офицера легиона. Центурион Корнелий был проведен сквозь строй за изнасилование гражданина своего круга.

96

Петроний, Сатирикон, гл. VIII.

97

Сирия была постоянным очагом проказы и lues venera. (Озон. Эпиграмма 128).

98

Шатобриан. Исторические этюды.

99

Philo, de proemis et poenis.

100

Senec. epist. 95.

101

Ammien Marcelin (Perum gestarum libri).

102

Закон о рабстве, давая частным лицам возможность удовлетворять свои разнообразные желания, не выходя из своего дома, был причиной, вызвавшей проституцию, потому что распущенность слуг проникла в общество и заразила его. (Сабатье).

103

Сатирикон. Гл. LXVII

Оглавление


 


Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Другие сайты | Наверх

Источник: http://www.libma.ru/istorija/prostitucija_v_drevnosti/p7.php



Рекомендуем посмотреть ещё:



Похожие новости


Когда сажают саженцы берез
Семена льна подтягивающие маски
Фосфатирующий грунт реофлекс способ применения
Вишня сорт ассоль описание отзывы
Удобрение для перцев и помидоров
Цветок расторопши лечебные свойства
Картофель сорт югра описание сорта


Сад и огород выставка даров Сад и огород выставка даров
Сад и огород выставка даров


Занятия по Экологии
Проституция в Древнем Риме / Проституция в древности



ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ